К «Легенде о Великом инквизиторе» обращались по многу и не один раз. И можно было бы выделить три оценки. Первая – отрицательная, которую выразил, например, К. Леонтьев в письме к В. Розанову:

«Хотя в статье вашей о «Великом инквизиторе» многое множество прекрасного и верного, и сама по себе «Легенда» есть прекрасная фантазия, но всё-таки и оттенки самого Достоевского в его взглядах на католицизм и вообще на христианство ошибочны, ложны и туманны; да и вам, дай Бог, от его нездорового и подавляющего влияния поскорее освободиться! Слишком сложно, туманно и к жизни неприложимо»[215].

Вторая оценка – умеренно-апологитическая. Лучше всего её выразил Лосский Н.О.:

«Всякое гениальное художественное произведение содержит в себе такую полноту жизни и глубину смысла, которая не может быть осознана до конца и выражена в понятиях ни самим творцом его, ни комментаторами. Легенда Великий Инквизитор принадлежит к числу величайших творений Достоевского… можно решительно утверждать, что в легенде Достоевский хотел в художественной форме обличить искажение христианства, производимое если не всею католическою церковью, то некоторыми служителями её или группой служителей»[216].

И наконец, третья оценка – восторженная. Как никто лучше всех её выразил Владимир Соловьёв в «Трёх речах в память Достоевского», которые хотя и не относятся прямо к анализу «Легенды», но дают такие характеристики взглядов Достоевского, которые, в свою очередь, не могут не отсылать нас к полемике вокруг роли и значения Великого Инквизитора:

«Приняв в свою душу всю жизненную злобу, всю тяготу и черноту жизни и преодолев всё это бесконечной силой любви, Достоевский во всех своих творениях возвещал эту победу. Изведав божественную силу в душе, пробивающуюся через всякую человеческую немощь, Достоевский пришёл к познанию Бога и Богочеловека»[217].

И далее:

«Общий смысл деятельности Достоевского, или значение Достоевского как общественного деятеля, состоит в разрешении этого двойного вопроса: о высшем идеале общества и о настоящем пути к его достижению»[218].

И опять далее:

«Церковь как положительный общественный идеал должна была явиться центральной идеей нового романа или нового ряда романов, из которых написан только первый – «Братья Карамазовы»»[219].

Ознакомившись с цитируемыми работами, а также с теми, которые ещё не упоминались, например, с размышлениями В.В. Розанова «Легенда о Великом Инквизиторе Ф.М. Достоевского»[220] или работой Д. Мережковского «Пророк русской революции», невольно ловишь себя на мысли: как сильно отличается наше время от времени этих авторов – Серебряного Ренессанса.

Что же так бросается в глаза? Думаю, следующее:

Во-первых, во всех без исключения работах доминирующим является религиозное морализаторство. Ход рассуждения обычно таков: будут правильные моральные (христианские) идеалы, будет и «правильное» (во Христе) общество.

И вот, прошло сто с лишним лет, и что же? А как жить индусам без Христа, а как жить китайцам? И почему сегодня у «не верующих во Христа» китайцев «всё получается», а народы, принявшие Христа «в своё сердце» полторы тысячи лет назад, уверенно движутся к гибели (закату)? Потому, что китайцев «полюбил» бог, которому они не молятся и которого они не признают?

На самом деле, всё это отнюдь не так смешно, как может показаться на первый взгляд. Ведь деятели Серебряного Ренессанса (во всяком случае, его главные действующие лица), морализируя, проспали реальную историю. Они не увидели и не поняли нарождающегося мира. Вместо «совершенных моральных норм» народу нужна была земля, а стране – техника, но о них мы у морализаторов не найдём ни слова!

Во-вторых, если следовать приведённым выше авторам (а в особенности В.С. Соловьёву), то получается, что Достоевский открыл в русском народе «религиозно-нравственное», а не «национальное» начало. Но разве не это ли «религиозно-нравственное начало», через каких-то семнадцать лет после смерти Соловьёва, «слиняло», по выражению Розанова, «за два дня»? И, наоборот, этого бы могло не произойти, если бы народ руководствовался началами национальными! Ровно так же, как это было в Швейцарии, Германии и других странах, перенёсших инфицирование социализмом (коммунизмом) гораздо легче.

В-третьих, поражает абсолютная нечувствительность указанных авторов к онтологической проблематике и к строгим логическим следствиям из «Легенды о Великом Инквизиторе». Ничуть не бывало. А ведь большинство участников дискуссии – профессора философии. Куда же делся профессионализм? Его как будто и нет. Одна только религиозноморализаторская проповедь: вот «добро», вот «зло», а вот – «религиозный (христианский) универсализм», который берётся всё оправдать.

А куда же делась Большая «Легенда о затравленном мальчике» и её связь с онтологической неустранимостью этого события? О ней речи вообще нет ни у одного из авторов. Все они видят в этой истории – «ужасный пример оставленного богом человека (изверга-помещика)» и «слезинку ребёнка»[221]. А где же онтология? Почему никто не хочет думать, но зато все хотят, морализируя, поучать? Получается, что до меня этого – онтологической сути «Легенды о затравленном мальчике» и её убийственного следствия для христианства – вообще никто не понял?! Не хочу в это верить.

В-четвёртых, почему никто не увидел в «Легенде о Великом Инквизиторе» дилемму Достоевского? Неужели же Фёдор Михайлович её изложил только для того, чтобы подвергнуть критике «определённую часть католической церкви»? Думаю, нет. Да, это и Лосский признаёт:

«Он (Иван Карамазов – А.П.) не замечает, что нападение его затрагивает всю Церковь, и католическую, и православную. Не замечает этого и сам гениальный творец легенды Достоевский»[222].

Но, позвольте, как же этого может не замечать «творец легенды», над которой, надо полагать, он размышлял не год и не два? Замечает! Более того – специально и формулирует этот аргумент против «всей Церкви». Ведь «дилемма» касается не католицизма только, но всего христианства: кто спасётся? Все спасутся или только праведники? Смею заверить, что ни один из критиков «Легенды» не осмелился обсуждать эту тему. Кругом – одна религиозная публицистика…

Получается, в итоге, печальная картина:

1) Онтологический аргумент деятелями Серебряного Ренессанса был либо вообще не понят должным образом, либо намеренно опущен, хотя я склоняюсь к первому варианту ответа.

2) Дилемма Достоевского – а она слишком очевидна, в отличие от онтологического аргумента – была трусливо обойдена молчанием в эпоху безраздельной власти христианства в России[223].

3) Здесь только отмечу, что и сегодня эта проблема не имеет в церкви однозначного решения.

Итак, мы видим, что и Большая легенда о «Затравленном мальчике», и Малая легенда о «Великом Инквизиторе» – это обсуждение (а также моделирование возможных решений) чрезвычайно важных (и одновременно – опасных) для христианства проблем: проблемы онтологической неустранимости греха и проблемы спасения.

В обоих случаях, с точки зрения Достоевского, всё христианство (а не только католицизм) оказывается в логическом тупике.

И здесь никак не могут помочь прекраснодушные мечты и чаяния образованных интеллигентов, вроде В.С. Соловьёва, а также их упования на «вселенское призвание» в человеке.