Инквизитор признаёт, что за пятнадцать столетий, прошедших со дня первого явления Спасителя, дело его было радикальным образом изменено.

Достоевский приводит пример трёх искушений Иисуса Христа и показывает, что всё отвергнутое Спасителем – оказалось приемлемым для пастырей его стада. И, если Спаситель хотел от людей свободной любви, то они, наоборот, основали своё дело на всём том, что им было отвергнуто в пустыне – чуде, тайне, и авторитете.

И далее Достоевский кратко описывает все те сценарии преодоления человеческого, которые были нами описаны и рассмотрены в третьей и четвертой лекциях. Такое совпадение в понимании перфекционистской программы просто поражает:

«Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи оставшиеся, слабосильные и несчастные, припадут к ногам нашим и возопиют к нам: «да, вы были правы, вы одни владели тайной Его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих»[207].

Мы видим, что Достоевский описывает три категории людей.

Первая: – «непокорные и свирепые» – истребит себя сама. По предыдущим сочинениям и, прежде всего, по «Бесам», в ней легко угадывается Кириллов. Это как раз тот персонаж, который «вдохновенно покончит жизнь самоубийством».

Вторая: – «непокорные, но малосильные» – истребят друг друга. В крайне слабой форме – это Раскольников из «Преступления и наказания», в более зрелой – все участники ритуального убийства Шатова из «Бесов».

Третья: – «слабосильные и несчастные» – приползут к ногам пастырей. Это как раз те, которые вошли в 9/ 10 общественного стада проекта Щигалёва по социальному переустройству общества. Их удел – повиноваться пастырям стада. Подчеркнём ещё раз, что к ним и будут относиться – а в большинстве случаев и уже относятся – как именно к животным из стада. Вот как их характеризует Инквизитор:

«Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берём у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших!»[208].

Описанное Достоевским создаёт впечатление, что он жил в 30-е годы прошлого столетия в России и наблюдал именно этот процесс: отъятие хлеба у крестьян, а затем его раздачу «населению». Искусственно инициированный голод, коллективизация и раздача хлеба по карточкам – это ли не буквальное пророчество?!

Итак, Достоевский описывает, как пастыри избавятся от всех непокорных. Избавление будет производиться любыми средствами. Подробнее этот вопрос мы рассмотрим в одной из следующих лекций. Сейчас же обратимся к тому «обществу», которое останется после истребления непокорных. Останется, как мы увидели, «послушное стадо». Вот его пронзительная характеристика:

«Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслаблено трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру… О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас, как дети, за то, что мы им позволим грешить»[209].

Как-то, уж, слишком современно. Создаётся впечатление, что Достоевский видел воочию уже наше – теперешнее – время. Я имею в виду начало ХХ-го века.

Но, ведь, абсолютно то же самое содержится и в проекте Щигалёва! Может возникнуть недоумение: Щигалёв – революционер, а Инквизитор – христианский (католический) священнослужитель.

Как же у революционера может оказаться и быть общим проект с христианским священнослужителем?

Может, и очень даже может[210], если их объединяет один исток – иудео-христианская онтология. Этот исток и у первого, и у второго – общий. Следовательно, программа, заложенная в европейскую цивилизацию 2000 лет назад, работала на одну и ту же цель – превращение человечества в стадо. И неважно, что революционеры и христианские пастыри шли к этой цели разными дорогами. Важно то, к чему они пришли, и что мы видим сегодня.

«Ну, а причём же здесь Спаситель?», – спросит наивный читатель. Он был нужен, очень нужен, как раз для того, чтобы задать этому стаду «мечту», чтобы использовать вообразительную способность европейского стада – чтобы направить стадо в нужном пастухам направлении[211]. Об этом же говорит и Достоевский:

«И действительно так, действительно только в этом и весь секрет… что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман, и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению и при этом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того, чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми»[212].

И далее – самое главное:

«И заметь себе, обман во имя бога, в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! … Кто знает, может быть случались и между римскими первосвященниками эти единые. Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения её от несчастных и малосильных людей, с тем, чтобы сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их, и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов…»[213].

Это и есть главный пункт аргумента Достоевского – христианство (в лице католичества) и масонство (в лице его последователей) содержат одну цель, и, возможно, идут к ней одним и тем же путём.

Итак, Легенда о «Великом Инквизиторе» заканчивается тем, чем и должна была закончиться, словами Инквизитора, обращёнными к Пленнику:

«Ступай и не приходи более…не приходи вовсе…никогда, никогда!»[214].

Всё так и есть. Пленник (Спаситель), открывая дверь в пространство «свободной любви», в действительности открыл её в пространство «счастливой тайны, чуда и авторитета». Пусть и не вышло то, что замысливалось, но, главное в другом: программа реализации «психотемпоральной ловушки» была запущена и значительная часть человечества – а сегодня, я могу говорить ответственно, и всего человечества – оказалась встроенной в эту программу и слепо следующей этой программе. Как мы знаем, после того как рыба поймана, наживка оказывается больше не нужной. Так и сегодня, мы видим, как христианские храмы в той же Англии, превращаются в пивные пабы. Христианство, а главное его сердцевина – безотчётная вера в будущую жизнь («хлеб небесный» – в терминологии Достоевского) – выполнило свою миссию. Оно способствовало уничтожению «свирепых и непокорных», чем создавало благоприятную почву для увеличения численности и размножения «слабых и немощных», которых, наконец-то, удалось превратить в «человеческое стадо», берущее свой же хлеб из рук поработителей и понуро плетущееся в ворота всемирной скотобойни. Достоевский это провидел гениально.