С моей точки зрения, легенда о «Затравленном мальчике» и легенда о «Великом Инквизиторе» – это антиевангелие. Это ещё одна попытка посмотреть на христианство ретроспективно: то есть посмотреть на него не с точки зрения того, «что было обещано», а с точки зрения того, что получилось «вместо обещанного». Любой уважающий себя богослов будет – ради спасения «учения» – открещиваться от всякого его земного уподобления (воплощения), ссылаясь на «земную падшесть», «суету сует» и «содеянное по неведению». Это мне как раз понятно.

Но в истории мы получили то, что получили. Человек, в терминологии Достоевского, из двух путей ему предложенных – «свобода» или «счастье» – выбрал счастье. То есть, человек всё-таки выбрал земной хлеб и земной путь вместо хлеба небесного и пути небесного. Как же такое могло произойти, если на пропаганду христианского учения, часто принимавшую форму откровенного насилия, было потрачено более полутора тысяч лет?

Думаю, здесь требуется краткий комментарий. Зададим безобидный вопрос: почему христианские проповедники получили такие ощутимые[186] результаты среди европейских народов и не получили ощутимых побед в проповедовании христианских ценностей среди неевропейских народов ? Меня долго беспокоил этот вопрос. И, в конце концов, как мне кажется, я нашёл на него ответ: у европейцев и только у европейцев настолько сильно развито воображение, что их можно поставить в зависимость от событий, которые произойдут не в земной (реальной), но в загробной – воображаемой – жизни. Человеку говорили: или, если ты следуешь нашему учению, страдаешь в этом мире, то получаешь стократное возмещение в другой жизни, или, если ты не следуешь нашему учению, не страдаешь в этом мире, то обретаешь чудовищные страдания в жизни загробной. Только люди с развитым мышлением могут быть пойманы в эту психо-темпоральную ловушку.

Что отсюда следует? Следует то, что страдания, претерпеваемые «здесь», стократно будут возмещены «там». Возникает своего рода юридический договор между человеком и богом: ты (человек) даёшь мне «здесь», а я тебе «с процентами» возмещаю «там». Однажды я уже назвал этот феномен «божественной страховой компанией»[187].

Хорошо известно, что против этого юридизма (утверждение которого, кстати, приписывают Тертуллиану) выступали и на христианском Западе, и на христианском Востоке.

Достоевский, видимо, долго искавший аргумент для его опровержения, таки находит его. Этот аргумент носит онтологический характер, смысл которого в том, что полнота человеческой жизни (жизненного пути) и «здесь», и «там», суть одна. Поясню. Это значит, что все события, происходящие с человеком и составляющие «полную историю его жизни», уже существуют неизменно «где-то в вечности» целиком, поэтому, если в какой-то части этой полноты вы что-то улучшили, то вы всё равно ничего не сможете прибавить к тому событию, которое, допустим, было ущербно.

Приведу пример: Если, допустим, человек совершил преступление (подлость), а позднее уверовал в «христианского бога» и даже стал, допустим, «христианским праведником», то совершённое им преступление (подлость) всё равно онтологически останется преступлением (подлостью). Оно, фигурально выражаясь, не компенсируется (не погашается) «будущими» благими делами[188]. Именно такого типа аргумент[189] и высказывает Иван в разговоре с Алёшей, который предваряет малую «Легенду о «Великом Инквизиторе» большой «Легендой о затравленном мальчике»[190], то есть рассказ о помещике-изверге, затравившем восьмилетнего ребёнка сворой охотничьих псов только за то, что этот мальчик ранил ногу его любимой собаке. И мать этого мальчика наблюдала за этим зверством.

Иван, поэтому, и аргументирует так, чтобы дезавуировать упомянутую выше «психо-темпоральную ловушку»:

«Видишь ли, Алёша, ведь, может быть, и действительно так случится, что, когда я сам доживу до того момента, али воскресну, чтоб увидеть его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ея дитяти: «прав Ты, Господи!» Но я не хочу тогда восклицать. Пока ещё время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребёнка. …Не стоит, потому что слёзки остались его, остались неискуплёнными»[191].

Здесь Достоевским онтологически выводится наружу двусмысленность «психо-темпоральной ловушки»:

«Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их ? Разве это возможно ? Неужто тем, что они будут отомщены ?»[192].

И далее Достоевский произносит главный – онтологический аргумент:

«Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены ? (курсив мой – А.П.) »[193].

Итак, мы видим, что гипотетические мучения в христианском «аду» изверга-помещика, ничего не смогут ни прибавить, ни отнять в событии «мучения восьмилетнего мальчика». Онтологически, эти события равноправны. И событие «здесь» онтологически такое же событие, как и событие «там». Страдание мальчика навечно останется страданием во всех событиях во Вселенной (или как говорят логики – во всех возможных мирах) и ничто не сможет уменьшить или облегчить «это страдание мальчика» как именно уже свершившееся событие. В этом смысле – грешники никогда не станут праведниками, сколь бы «сильно» они ни уверовали в своего бога, после совершения всех своих злодеяний.

Интересно отметить, что католическая церковь, не заметив этой оплошности и умножая свой юридизм, придумала даже «банк сверхдолжных благих дел», пользуясь услугами которого, грешники будто бы могут, «купив индульгенцию», уменьшить «свою вину во грехе».

Между тем Иван продолжает:

«Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим её сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание своё; но страдания своего растерзанного ребёнка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребёнок простил их ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония ?»[194].

Может ли, уже спросим мы, раскаяние мучителя, понятое как событие, аннигилировать страдание терзаемого собаками ребёнка, опять же понятое как уже свершившееся событие во Вселенной ? Нет, не может. А раз не может, раз раскаяние и прощение не устраняют события страдания, значит, нет никакой Всемирной (христианской) гармонии, а есть один только «психо-темпоральный обман» или ловушка. Ловушка, в которую попал «вообразительный» европейский человек две тысячи лет назад.

Но за эти две тысячи лет эта ловушка успела-таки выполнить свою главную функцию: она совершала биологический отбор, систематически подавляя всё сильное и ответственное, т.е. то, что может и готово нести ответственность за свои поступки «здесь», а ещё лучше – не совершать дурных поступков, и столь же систематически поддерживая всё слабое, то есть то, что безответственно творя зло и бесчинства здесь, уповало на «прощение» там.

Современный европеец и стал безвольным существом, которым начали управлять сначала неявно, а теперь, уже, и явно!

Однако Достоевский не был бы Достоевским, если бы за Большой легендой о «Затравленном мальчике» не следовала Малая легенда о «Великом Инквизиторе». Трудно не усмотреть в легенде Большой приготовление к легенде Малой.