Едва ли можно найти такого горячего и убеждённого последователя Достоевского в критике рационализма (и стоящего за ним «Просвещения») как Альбер Камю. В своих «Эссе об абсурде» он последовательно проводит одну и ту же линию:
« Я говорил, что мир абсурден, но это сказано чересчур поспешно. Сам по себе мир просто неразумен, и это всё, что о нём можно сказать»[173].
Нет никаких сомнений, что тотальная критика разума, «разумности мира» была инициирована, в том числе, и идеями Достоевского. Пытаясь обосновать абсурдность человеческого существования, Камю даже использует метафору Достоевского – «стены» – говорившую о «зажатости» человека в этом мире между «стеной природной необходимости» (данности) и стеной «хрустальных замков гуманизма» (заданности) в «Записках из подполья».
Тема «стены» присутствует и у Камю на протяжении всей работы:
«…человек разрывается двумя стремлениями: с одной стороны, он стремится к единству, а с другой – ясно видит те стены (курсив мой – А.П.), за которые не способен выйти»[174].
Однако я считаю непродуктивным просто приводить дословно терминологические заимствования одним автором словесных находок другого. И так всем хорошо известно, что Достоевский оказал на Камю значительное влияние. Меня больше будет интересовать другое – какого типа влияние оказал Достоевский на Камю, а главное – как (в какой форме) и почему идеи Достоевского привились на иной – французской почве.
Итак, свой краткий экскурс во взгляды Камю я хотел бы начать с одного очень важного замечания, которое поможет нам понять сходство и различие в их взглядах.
Мне думается, что решающим аргументом в защиту Достоевского от упрёков в том, что ему всегда была безразлична природа[175], может служить его же фраза, ставшая крылатой, и затрёпанная журналистами и публицистами всех мастей до последней крайности. Заметим: затрёпанная, без какого-либо понимания её сути. Эта фраза известна почти каждому: «Красота спасёт мир». Вот как она выражена самим Достоевским в главе пятой третьей части романа «Идиот» устами Ипполита Терентьева:
«Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасёт «красота». Господа, – закричал он громко всем: – князь утверждает, что мир спасёт красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он влюблён; давеча, только он вошёл, я в этом убедился. Не краснейте князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасёт мир?»[176].
Люди такого масштаба как Достоевский никогда ничего просто так не говорят. Отметим для пущей точности, что в тексте Достоевского употребляются оба выражения: «мир спасёт красота» и «красота спасёт мир» как равнозначные. Попробуем разобраться со смыслом этой фразы и мы.
Итак, что имелось в виду Достоевским? Какую «красоту» он имел в виду? Имел ли он в виду буквальную «красивость»? Если бы это было так, то те насмешки, которыми осыпает Достоевского либеральная пресса в связи с этой фразой, были бы совершенно оправданными. Но и сами насмешки, и их авторы просто демонстрируют своё непонимание сути проблемы, намеренно её вульгаризируя на потребу либеральной толпы.
Итак, чего они не понимают? Не понимают они онтологической сути высказывания Достоевского. А она следующая.
Слово «красота» в современном русском языке обрело подчёркнуто чувственно-гедонистический оттенок. И это печальный факт! Между тем, его синоним, почти ушедший из языка, звучал ещё 300 лет назад по-другому: ЛѢПОТА. Лепота (ЛѢПОТА) образована от глагола «ЛѢПИТИ», что означает «выделывать, вылеплять, ваять». В свою очередь, слово «ЛѢПОТА» может быть адекватным переводом на русский язык греческого слова ϰόσμος (космос)[177] . Даже в современных словарях термин «космос» объясняется через обращение к двум признакам: 1) космос, Вселенная, окружающий мир; 2) красота, гармония, внутренняя упорядоченность мира.
Отметив всё это, опять зададимся вопросом: так, о какой же «красоте» говорил Достоевский?
Ответ напрашивается сам собой: он говорил о «ЛЕПОТНОЙ», гармоничной внутренней упорядоченности мира. Не «околочеловеческая (человекомерная) красивость», но именно «Красота» (ЛѢПОТА, КОСМОС, ГАРМОНИЯ) спасёт мир[178].
Заметим, «красота – упорядоченность – гармония» мира – это не то же самое, что «законы природы». Это, если хотите, внутренняя симметричность (взаимо-мерность) природы. И Достоевский восставал не против упорядоченности мира, но только против тех давящих волю человека природных законов, понимаемых, скорее, механистически, которые выступают по отношению к нему как «стена».
«Так, а причём же здесь Камю?», – может возразить читатель. И будет совершенно прав. Но лишь отчасти. Дело в том, что Камю бы никогда не согласился с приведённым утверждением Достоевского по двум причинам:
1) Камю полагал, что «спасение» – это религиозная уловка, обман, который камуфлирует бегство от абсурда, торжествующего в человеческом мире.
2) В мире нет никакой «красоты», а тем более – в космическом смысле.
Причина разногласий проста – у Камю, в отличие от Достоевского, совершенно другая онтология и, соответственно, совершенно другая система ценностей.
Дадим небольшой набросок онтологии Камю:
«Абсурд равно зависит и от человека, и от мира. Пока он – единственная связь между ними. Абсурд скрепляет их так прочно, как умеет приковывать одно живое существо к другому только ненависть»[179].
Вот как!? Пока лишь отметим, что для Камю наиболее скрепляющей силой между человеком и миром служит «ненависть». Двинемся дальше. А какое место в этом мире занимает красота? «Красота» в смысле Достоевского – ЛЕПОТА (космос)? Камю отвечает:
«Стоит спуститься на одну ступень ниже – и мы попадаем в чуждый нам мир. Мы замечаем его «плотность», видим насколько чуждым в своей независимости от нас является камень, с какой интенсивностью нас отрицает природа, самый обыкновенный пейзаж. Основанием любой красоты является нечто нечеловеческое (курсив мой – А.П.). Стоит понять это, и окрестные холмы, мирное небо, кроны деревьев тут же теряют иллюзорный смысл, который мы им придавали. Отныне они будут удаляться, превращаться в некое подобие потерянного рая. Сквозь тысячелетия восходит к нам первобытная враждебность мира»[180].
Что мы можем извлечь из этого пассажа Камю? Очень многое.
Первое. Это поразительный образец космофобии[181], которая буквально и не буквально роднит Камю с авторами Ветхого Завета. Не могу отказать себе в удовольствии ещё раз повторить эту фразу: «Сквозь тысячелетия восходит к нам первобытная враждебность мира»…
Все рассуждения Камю просто «дышат» ненавистью к природе. Природа – Космос рассматриваются им как нечто враждебное человеку, человеку «камюского типа». Просто невозможно помыслить себе что-нибудь подобное в платоновской античности, в немецком романтизме или, например, в поэзии Гёте[182] или Тютчева[183]. Да, Достоевский говорит о «природной стене» – законах, которые обладают принудительной силой для человека, но за этими словами есть только желание выйти за «стены», выйти с помощью воли (хотения), но ненависти к природе, ежеминутной констатации её враждебности человеку, у Достоевского, безусловно, нет.
Второе. Во враждебном камюскому человеку мире нет никакой красоты. Камю добавляет к уже приведённому выше:
«Он (враждебный мир – А.П.) становится непостижимым, поскольку на протяжении веков мы понимали в нём лишь те фигуры и образы, которые сами же в него и вкладывали, а теперь у нас больше нет сил на эти ухищрения»[184].
Итак, красота мира – это лишь наши ухищрения, т.е. наши схемы, понятия и т.д., которые мы лишь приписывали ему (надо так понимать, что приписываем с античности). А теперь люди, пришедшие к нам, подобно Камю, «сквозь тысячелетия», с их убеждением о «первобытной враждебности мира», наконец-то, «откроют» нам глаза на этот мир и мы, наконец-то, «поймём», что в нём нет никакой красоты?! Не правда ли, как это нам сегодня знакомо: вся так называемая «культурная революция» в Европе (и Камю здесь тоже внес свой революционный вклад) есть ни что иное – как именно такая попытка элиминировать из Европы всё «европейское», заменив его на «первобытную враждебность к миру», прорвавшуюся таки «сквозь тысячелетия» в наш сегодняшний мир.
Безусловно, Достоевскому было свойственно, как и всякому любознательному экспериментатору в литературе, наделять свои персонажи предельными чертами, а затем внимательно наблюдать за тем, куда может «логика событий» завести его героев именно с этими – экспериментальными и предельными чертами. Достоевский моделировал события и связь аргументов. Это так, но Достоевский, пользуясь жаргоном Камю, допускал и «ухищрения». И его фраза о том, что «Мир спасёт красота», есть ни что иное, как именно такое ухищрение. Начинают и Достоевский, и Камю с одного и того же допущения: разум (рассудок) не имеют в жизни человека довлеющего начала, однако далее, в выводах из этого допущения они расходятся.
Достоевский, выступая против редукционизма Декарта, полагает, что человеческая жизнь – богаче. А уж коли «мир спасёт красота», то, по определению, она спасёт и «человеческий мiр». Значит красота – ЛЕПОТА (Космос) содержат такое соотношение гармонирующих друг с другом сторон, которое будет залогом и опорой спасения и самого человека. В этом вопросе Достоевский, скорее, тяготел к античному космизму (при всей условности применения этого термина к 19-му столетию), чем к гуманизму Просвещения.
Сухой остаток: от интеллектуального редукционизма – к полноте человеческого бытия и красоте, которая её (полноту) осеняет, к разуму античного типа.
Камю тоже выступает с критикой притязаний разума. Но мотив совершенно иной. Камю не видит в мире ни «красоты», ни гармонии:
«Сам по себе мир просто неразумен, и это всё, что о нём можно сказать»[185].
Более того, и у самого человека ум необходим только для того, чтобы чётко репортировать сознанию человека о том, что «мир неразумен», и что, находясь в таком мире, человек оказывается в состоянии абсурда. Он хочет наделить мир разумом, но постоянно сталкивается с безуспешностью своих попыток. И в этом состоянии, говорит Камю, человеку нужно жить. И это состояние – есть абсурд.
Сухой остаток: Камю двигался от интеллектуального перфекционизма к интеллектуальному «прагматизму». Ум нужен человеку для того и только для того, чтобы диагностировать абсурд.