Аналогичные опасения в отношении господства рационального начала в жизни человека высказывает и Достоевский в «Записках из подполья». Фёдор Михайлович словно обнаруживает чудовищную несправедливость в декартовском рационализме. Он буквально восстаёт против неё:

«Видите ли-съ: рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотение есть проявление всей жизни, то есть всей человеческой жизни, и с рассудком и со всеми почёсываниями. И хоть жизнь наша, в этом проявлении выходит зачастую дрянцо, но всётаки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня. Ведь я, например, совершенно естественно хочу жить для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, а не для того, чтоб удовлетворить одной только моей рассудочной способности, то есть какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить. (курсив мой – А.П.)»[163]

Здесь Достоевский стоит, скорее, на позициях античного понимания природы ума (рассудка), к которому не сводилась вся жизнь человека. Да, человек имел и ум, и душу, и тело, но ни второе, ни третье не сводились к первому, хотя при этом нисколько не умалялась роль ума и не третировалась так, как это мы наблюдали ещё совсем недавно в постмодернизме. Другими словами, болезненно гипертрофированная роль мышления (рассудка) вызвала реакцию с обратным знаком – болезненно-гипертрофированное отрицание его роли вообще.

Приятно отметить, что Фёдор Михайлович в этой критике рациофундаментализма занимает взвешенную позицию:

«Я подозреваю, господа, что вы смотрите на меня с сожалением; вы повторяете мне, что не может просвещённый и развитый человек, одним словом, такой, каким будет будущий человек, зазнамо захотеть чего-нибудь для себя невыгодного, что это математика. Совершенно согласен, действительно математика»[164].

Под «математикой» здесь Фёдор Михайлович понимает способность ума (рассудка) всё просчитывать и далее действовать в соответствии с вычисленным, наиболее рациональным способом достижения цели.

Но ведь если «высчитывание» – это только «какая-нибудь одна двадцатая доля всей моей способности жить», то и место, которое занимает столь малая доля, не может же быть значительнее «двадцати двадцатых», т. е. всей полноты жизни. Достоевский нигде в «Записках из подполья» не упоминает имя Декарта, но вся его экзистенциальная критика направлена против декартовского варианта рационализма и против следствия из него вытекающего – Просвещения вообще и «просвещённых людей», в особенности. За этим обеднённым и редукционистским рационализмом стоит прямая угроза полноте человеческой жизни. При этом следует помнить, что и окружение Ф.М. Достоевского – все эти либеральные мыслители России 19-го века (от П.И. Чаадаева и В.С. Печёрина до Т.Н. Грановского, К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина, включительно), и сама атмосфера Просвещения, которой в России всё вокруг «дышало», оказывали на него сдавливающее действие. Однако та глубина русского духа, которую он, как оракул, воспринял от А.С. Пушкина, придавала силы, в свою очередь, умноженные на его гений, которые только и смогли нам дать столь замечательные образцы критики идеологии гуманизма и Просвещения, какими, без сомнения, являются и «Записки из подполья», и «Записки из Мёртвого дома».