Сосновый бор прозрачен и прорежен солнцем, горячие пятна света ползут по хвое и коре деревьев, листьям, паутине, дрожащей меж ветвей. Звенят кузнечики, звенит послеобеденная жара, и лес в ней дремлет, выдыхая. Стучит дятел. Поскрипывают педали велосипедов.

Просека долгая, широкая, я люблю начинать свои поездки именно с нее. На перекрестке у бывшего лесхоза, у фонаря, под которым зимой переобувались лыжники, мы с Лёвой сворачиваем на неприметную косую тропку. Объезжаем ямы, подпрыгиваем на корнях деревьев, затем сворачиваем снова – в, казалось бы, бездорожье и листья папоротника, к песчаному склону, поросшему черникой. Она еще не дозрела, ягодки мелкие и только начали голубеть. Но главное ждет нас не на склоне, а прямо под колесами, в траве и брызгах света.

Воздух на поляне густой и душистый, напитан земляникой. Я чуть наклоняюсь и сразу вижу десятки крупных ягод. Они темные, оставляют сладкие следы на пальцах. Ближе к земле воздушные слои прохладные и влажные, пахнут грибами, мхом. Зудят комары, летают за мной неотступно и, стоит остановиться, впиваются в лоб, руки и щиколотки. Поэтому я ем быстро, попутно хлопая себя по лбу и ногам, размазывая ягодный сок.

Лёва подъедает землянику рядом с велосипедами, ко мне не подходит – боится муравьев. Большие, те снуют в хвойной подстилке, заползают на мои кроссовки и пытаются забраться внутрь. Неподалеку их полуметровый муравейник, в который они тащат дохлых гусениц, жуков, семена, палочки, кусочки листьев.

Мам, поехали, комары достали, жалуется Лёва, и я с неохотой выпрямляюсь. Мы едем дальше, к поселку городского типа и Дому культуры.

* * *

В неподвижной жаре спят и пятиэтажки. Время застыло, подрагивает марево, как будто все вокруг – мираж. Закрыты сад и школа. Над полем, ближе к пойме, кружит ястреб-перепелятник. Он плавно спускается по дуге и отдаляется, становится бежевой галочкой, растворяется в небе.

Мы с Лёвой проезжаем школу, гаражи, типовые дачные дома, кладбище и церковь. Он катится впереди – знает дорогу с раннего детства и, так же как и я, может найти ее с закрытыми глазами.

Впервые он прокатился на велосипеде, сидя на моем багажнике: я купила кресло с ремнями безопасности, спинкой и защитой головы, а также шлем и налокотники на случай, если мы все-таки упадем – но такого, слава богу, не случалось. Кресло предназначалось для детей весом до двадцати двух килограммов, Лёва рос и тяжелел, и в какой-то момент я поняла, что уже не вывожу – буквально. Тогда я сказала: Лёва, если хочешь кататься со мной, тебе нужно научиться ездить самому.

Так у него появился первый небольшой велосипед. Он много раз падал и злился, заявлял, что больше никогда не залезет на «дурацкий велик», но скоро уже ездил вместе со мной, обгоняя и случайно подрезая. Сейчас диаметр колес его велосипеда больше моего, и я все время отстаю, кричу, что на руле есть тормоза и лучше бы притормозить у поворота.

Мам, что ты так медленно, кричит Лёва в ответ, набирая скорость.

От церкви расстилается поле, над ним напряженное яркое небо. Далеко внизу они смыкаются, сшитые кромкой леса и нитью реки. Мы спускаемся к Нерской – выворачивая руль, чтобы не упасть, потому что нас заносит на песке. У берега мы тормозим, слезаем, ставим велосипеды на подножку. На васильках и клевере сидят бабочки-лимонницы, их крылья подрагивают. От травы тянет горячим медом, и, если лечь в нее, с дороги никто и не увидит, что рядом кто-то есть. Жесткие стебли дикого овса будут колоть спину, по предплечьям поползут муравьи и мелкие жуки, над лицом пролетит шмель, деловито заберется в цветок – так, что снаружи будет виден лишь мохнатый полосатый зад. В сторону Москвы-реки, куда впадает Нерская, пролетит чайка, а над ней, еще выше, – самолет. Он вспорет небо крыльями, оставит в нем рыхлую колею.

Я спускаюсь к воде. Мучнисто-белый песок подается под моими ногами, на нем видны извилистые следы червей и круглые – собачьих лап, лежат осколки раковин, отполированные камушки, размокшие сигаретные бычки. На глубине вода похожа на чайную заварку, в ней юркают мальки. Слышна музыка – по изгибам Нерской сплавляется компания на байдарках, все в кепках и оранжевых жилетах.

На пляже расстелено покрывало, на нем сидит пожилая пара. Она в купальнике, он в застиранной майке и плавках по колено. Мужчина мажет плечи женщины солнцезащитным кремом, та предлагает бутерброд, завернутый в полиэтиленовый пакет. Да как я его возьму, у меня все руки в этом вот, дай хоть домажу, ворчит мужчина, но, домазав, с благодарностью берет пакет. Оба едят и смотрят на стрижей, а те летают над водой, резко снижаются, хватая мошку, затем так же резко уходят ввысь.

Едва слышно плещет мелкая рыбка. Вспотевшую спину кусают слепни. Я шлепаю одного ладонью, и он падает в песок. Лёва щурится, осматривает окрестности. У него мой нос, отцовские глаза, форма лица и мягкость Анны, губы прадедушки, прищур и стойкость Клементины. Удивительно, как он похож на всех нас сразу.

Мы едем дальше, вдоль реки, мимо невысоких и пушистых сосен, мимо заросших ивой канав, крякающих уток, сонных бабочек, жужжащих пчел, и выезжаем в поле, в небо.

1948 год