Бабушка Анна сказала, что я родилась ранним солнечным утром. За окном было –18 градусов. Она пришла на работу и не успела снять пальто, как ей позвонила знакомая из роддома и сказала, что я только что появилась на свет. Так как рабочий день начинался в восемь, а бабушка никогда не опаздывала, я думаю, что это и случилось около восьми.

Погода в феврале обычно морозная и ясная. Днем солнце вытягивает голубоватые невесомые тени, а ночью небо высокое и кажется, что можно оторваться от земли и без усилий улететь через стратосферу в космос. Слежавшийся за зиму снег искрит в свете фонарей, и кипенно-белый пар валит из труб ТЭЦ наискосок по небу. В Москве не ощущается зимнего среднерусского анабиоза. Нет гулкой черноты, и в каждый ночной час на улицах есть люди. Это горчичное тепло баров и забегаловок, это меха и театры, это десятки магазинов, помогающих прикрыть хандру. Шум проезжающих машин ритмичен, как морской прилив. В детстве я с легкостью засыпала под него в освещаемой трафиком комнате: мне нравилось не задергивать занавески и смотреть, как свет ночного проспекта расчерчивает потолок.

Утром небо прозрачное и ледяное, как Байкал. Воздух искрится и скрипит, но во всем уже чувствуется скорая весна. Синицы прыгают по перилам балконов, громко чиркают, косятся на окна. Седая хмарь развеялась, и город неспешно просыпается, готовится стряхнуть сосульки с крыш.

Зимнее утро – это долгий росчерк лопаты дворника по асфальту. Один, еще один. А потом несколько отрывистых, сильных – на тротуаре явно попалось что-то, сложно отдираемое. И затем опять длинный росчерк. В последние годы к нему добавился писк снегоуборочной машины.

Звук лопаты сразу отсылает меня в детство. Раньше он значил, что сегодня выходной или я по какой-то причине не пошла в школу и прячусь под одеялом, пока солнечные лучи отражаются от окон соседнего дома и ползут по потолку комнаты, западая в стыки между плитами – раз, два. Под одеялом жарко, мое дыхание тоже жаркое.

Или за окном падает снег, лениво кружатся пухлые хлопья.

Или снег мелкий и злой, подгоняемый сильным ветром, и улица сера и непроглядна. Из слабого рассвета она сразу уходит в сонное голубоватое молоко вечера, затем обратно в ночь. Дома тихо, на кухне бормочет телевизор, щелкает нож по разделочной доске – бабушка Клементина что-то готовит. А может, дремлет там же, на диванчике.

1951 год

* * *

Лев родился в середине ночи. Это был последний теплый день августа, после которого резко похолодало и зарядили дожди. Лето будто только и ждало Лёвы и, посмотрев на него, наконец уступило место осени. В роддоме я почти не спала – боялась уснуть и столкнуть Лёву с кровати. Или случайно придавить его рукой. Или пропустить что-то очень страшное, что – упаси боже! – может с ним случиться. Я слушала его дыхание, проваливалась ненадолго в дрему и в ужасе выныривала. Дома было проще – там у него была отдельная кроватка, которая стояла в полуметре от меня. В той однушке все было в полуметре друг от друга, она больше походила на тесное гнездо на высоте десятого этажа. За окном качались на ветру деревья, и мы будто качались вместе с ними в ожидании весны.

Спустя два месяца после рождения сына муж приехал из командировки и назвал меня другим именем. Оно вырвалось у него случайно, но выражение его лица тут же изменилось. Послушай, это совпадение, сказал он, мне просто только что писали по работе. Он часто моргал, и голос его звучал выше обычного: ты что, в чем-то меня подозреваешь?

На следующий день мне позвонила свекровь и в разговоре мягко намекнула, что все знает. Иногда нужно быть мудрой, сказала она мне. Где-то промолчать, где-то обойти углы.

Но с этим именем я встретилась снова. Была глубокая ночь, я укачивала Лёву – тот мучился от колик и не спал. Телефон мужа завибрировал, и на его экран из цифровых глубин всплыло сообщение.

Все было очевидно. Я представила, как на следующий же день собираю вещи и переезжаю с младенцем к бабушке. Как Лёва растет, видя отца лишь на каникулах. А может, и не видя совсем. Как он не видит и меня, потому что вместо декрета я работаю нон-стоп, и знает лишь бабушку, запах ее лекарств, скрип паркета в ее квартире, пыль, которая кружится в воздухе, щекоча нос. И тогда, в начале две тысячи десятых, я выбрала поверить в маловероятное и просто забыть.

Я задержала дыхание и нырнула, пообещав себе когда-нибудь вернуться на поверхность. Просто не сейчас.

И, слушая ровное сопение Лёвы, уснула.

* * *

После своей смерти бабушки часто приходили ко мне во сне. Они продолжали жить в соединительной ткани между двумя мирами, с которой соприкасаются сновидцы. У них остались те же квартиры, еще не тронутые ремонтом, та же одежда, которую я отвезла на дачу, те же номера телефонов – городских, с трубкой на витом проводе-пружинке. Иногда они звонили мне на такой же городской телефон, и я долго беседовала с ними, придерживая трубку плечом, но наутро не помнила ни слова из сказанного. Иногда они ехали со мной в поездах, но я выходила раньше них, на других станциях, и бежала по своим делам.

Однажды во время командировки в Азербайджан у меня случился приступ панкреатита. Сильная боль в боку под ребром, рвота, температура поднялась до 39. Мои друзья и коллеги с тревогой спрашивали, не хочу ли я вызвать скорую, а я отказывалась. Вечером второго дня я лежала в номере отеля и с тоской представляла, как утром меня заберут в азербайджанскую больницу, я пропущу самолет, и прочее, прочее, прочее.

Ночью я провалилась из температурного бреда и осеннего Баку в зимнюю предвесеннюю Москву, где бабушка Анна вела меня через занесенный снегом Крестовский мост. Снег лежал высокими подтаявшими слоями с горелой кромкой, мы проваливались в него по колено, а в ботинках уже хлюпало. Анна ругалась на коммунальные службы, которые не чистят улицы, безобразие, где дворники, центр Москвы, называется, и тащила, тащила, тащила меня через заносы. Утром я проснулась с температурой 36,6.

В сентябре 2023-го мне приснился другой сон: я сидела с бабушками за столом. Они были спокойные и немного печальные и угощали меня какой-то сладкой белой кашей, в которую были вмешаны изюм и мед. Когда я предложила попробовать и им, обе отказались.

Спустя пару месяцев я узнала о смерти отца.

Бог любит троицу – и отец ушел в начале сентября, третьим.