Шестого января меня должны выписать, но небольшая температура все еще держится. На градуснике снова 37,5. Дренажные трубки высохли, откачивать им больше нечего.
Завотделением осматривает меня вместе с дежурным врачом, хмурится, раздраженно цыкает языком.
Да это трубки, вынимать их надо – и всё, наконец говорит он. Меня ведут в процедурную, где я раздеваюсь по пояс и сажусь на кушетку. «Магнитолу» выключают, она больше не тикает. От моих ребер отдирают пластырь. Я смотрю перед собой, на шкаф с ампулами, пытаюсь отвлечься, но пальцы все равно холодеют от страха.
Задержи дыхание и не дыши, пока не скажем, говорит врач.
Я киваю и перестаю дышать. Я давно научилась делать это по команде.
Врачи тянут за трубку, и у меня под ребрами оживает, разворачиваясь, тонкая змея. Внутренности сводит от боли. Терпи-терпи-терпи, повторяет завотделением и после говорит: всё, можешь дышать, молодец. Теперь зашиваем.
Температура и правда держалась из-за дренажных трубок, после их удаления она тут же уходит. Меня выписывают.
Еще полгода после операции я буду постоянно просыпаться от того, что сводит внутренности и ребра. Я буду вставать в два ночи, идти на кухню и дышать, поднимая и опуская руки, пока боль не уйдет. Потом буду ложиться спать еще часа на три, снова просыпаться, снова разминаться.
На снимках КТ скрепки в моих легких похожи на искры. Если прокручивать снимки последовательно, металл вспыхивает, как далекие сверхновые в космической черноте. Теперь во мне есть хирургическая сталь.
Когда я заболеваю, я начинаю их чувствовать: болезненное натяжение под ребрами в груди. Возможно, это не скрепки, а сами ребра, места, в которых их ломали.
Днем я делаю дыхательную гимнастику пять раз, еще пять раз использую дыхательный тренажер.
Трижды в неделю я езжу на лечебную физкультуру. Алла, крепкая женщина с короткой стрижкой, составила мне программу восстановления. Особенно она обращает внимание на мышцы с левой стороны, которые были затронуты в ходе операции.
Трижды в неделю я хожу к психотерапевту – поняла, что тревога оттягивает на себя ресурсов организма не меньше, чем шрамы.
Я твердо решила не допустить повторения болезни и повлиять на все, на что я в силах повлиять. Пока я делаю гимнастику, я чувствую себя увереннее, мне кажется, что я могу управлять хоть чем-то. Хотя бы объемом своих легких и восстановлением организма.
Приходит гистология, окончательный диагноз: С34.1 Атипичный карциноид левого легкого.
Профессор говорит, что опухоль успела прорасти в легкое. Просто отщипнуть было нельзя, больная ткань осталась бы и впоследствии пошли бы метастазы. Мы все сделали правильно.
Главное настрой, говорит он. Много лет назад у него была пациентка, поступившая с вроде бы оптимистичным прогнозом. Однако она была страшно напугана: за пару лет до этого у нее умерла от онкологии сестра – у той была четвертая стадия, к сожалению, не удалось спасти. Врачи говорили пациентке: у вас, в отличие от сестры, очень хорошие шансы, не паникуйте. Но она находилась в таком ужасе, что выжгла себя за год и умерла.
После операции я звоню в предыдущую клинику, чтобы записаться к пульмонологу – нужно было решить какой-то вопрос. Алина Сергеевна[11] у нас больше не работает, сообщает мне администратор. Записать вас к другому доктору?
Нет, отвечаю я, не нужно.
Возможно, Алина Сергеевна решила не работать в клинике, где настолько ошибаются в критически важных исследованиях. Возможно, испугалась, что я подам на нее в суд за полуторагодовое лечение от «астмы».
Или она решила в принципе сменить специальность. Например, заняться садоводством.
А астму вам не ставили, спросит гинеколог через несколько лет. Она смотрит не на меня, а в монитор, на мой анализ крови, – и хорошо.
Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться.
Нет, отвечаю я. Давайте вернемся к гинекологии.