Мыть голову самостоятельно я не могу. Мне помогает мама. Я сажусь спиной к раковине, осторожно откидываю голову, и мама мылит мои волосы под краном.

Ма-ма мы-ла ра-му. Ма-ма мы-лит мо-и во-ло-сы и вы-ти-ра-ет по-ло-тен-цем.

Тебе было года два, рассказывает мама. Я заметила, что ты второй день играешь только одной рукой. А вторая висит, ее ты даже не поднимаешь. Я отвела тебя ко врачу, и оказалось, что это вывих.

Я слушаю, сидя на узкой больничной кровати. Под рукой тикает портативный аспиратор.

Наверное, это я тебя схватила неудачно, продолжает мама. Но что меня поразило – все это время ты не жаловалась и не говорила, что тебе больно. Просто сидела и тихо играла. Ты очень терпеливая и стойкая.

Я не испытываю особой радости по этому поводу, но все равно киваю.

Мама вдруг меняет тему и начинает рассказывать о своей матери. Она вообще меня не жалела, говорит мама. Она была очень жесткая. Мы жили в бараках в Реутово. Нас никто не встречал из школы и не провожал. И есть особо было нечего.

Мама смотрит на меня, ожидая сочувствия и поддержки. Я киваю, говорю, что это ужасно.

Тикает «магнитофон».

* * *

Двоюродный дед не общался со мной с тех пор, как мне исполнилось десять.

Всю жизнь он выживал с помощью сердобольных женщин – многим известный типаж. Мягкий, приветливый, начитанный, практически всегда безработный, но с кучей проектов, всегда почти-женатый, но не женатый и проживающий у очередной пассии. В редкие периоды между пассиями его спасала Клементина, позволяя пожить на даче. Взамен он изредка помогал нам с Клементиной по дому – чинил бачок, подключал люстру, у которой были нелады с проводкой.

Когда деду было семьдесят, у него родились две дочки от тридцатипятилетней женщины, которой впоследствии поставили психический диагноз. Вчетвером они жили у родителей той женщины в центре Москвы, а на лето Клементина пускала их в наш дачный дом. Дед фотографировал ее с малышками, много жаловался на безденежье и неприкаянность. После дачу передали мне. Тогда он исчез с горизонта и не приехал даже на похороны Клементины – плохо себя чувствовал. Возможно, он боялся воочию убедиться, что из всех братьев и сестер он остался последний, что скоро придет и его время.

Спустя год после похорон, когда я лежала после операции в больнице, он набрал мне с просьбой снова пустить его семью пожить у меня на даче летом. Услышав, что у меня онкология, он ойкнул, зачем-то извинился, повесил трубку и больше не звонил до самой своей смерти.

* * *

Мне приходит сообщение от родственницы по материнской линии, мы редко общаемся. В нем безо всяких предисловий ссылка на статью: «Почему прощение важно и как простить наших близких». В статье обтекаемо и благостно написано о том, что обида приводит к болезням и всем вне зависимости от ситуации нужно «взять и отпустить негативные эмоции». Взять и отпустить – что может быть легче?

Этот совет всегда выводил меня из себя. Как я поняла потом, говорить о необходимости прощения всех и вся особенно любят токсичные люди, которые много кого обижают. Еще они любят замечать, что собеседник слишком сложный. Слишком сложный – для чего? Для понимания? Для манипуляций? И почему вообще кто-то должен в угоду кому-то становиться проще? Если, конечно, вы не работаете с дошкольниками.

Когда назвали сложной меня саму, я подумала, что человек в целом сложная форма жизни. К тому же я много над собой работала, чтобы стать такой: прочла много книг, окончила институт, училась за рубежом, и точно не собиралась становиться проще только потому, что кто-то не получил от меня желаемого. Или боится, что я помру с обидой в сердце и после буду преследовать обидчиков во снах.

Я вновь перечитываю совет «отпустить обиду» и сперва даже чувствую вину за свою непорядочность и обидчивость. Первый позыв – немедленно послушаться, «исправиться», «простить» и, соответственно, общаться с токсичными людьми дальше, продолжая проглатывать негативные эмоции. Что, по утверждению некоторых исследователей, как раз ведет к хроническому стрессу, который, в свою очередь, повышает риск возникновения онкологии[8], а также диабета[9] и сердечно-сосудистых заболеваний[10].

Я вспоминаю священника и девушку, лежавшую в соседней палате, которая, несмотря на лечение, все-таки скончалась. Ей было тридцать.

Я блокирую номер родственницы. Поднимаю руки, делая глубокий вдох.

Тикает «магнитофон».