Чтобы пройти к участку моей семьи на кладбище, нужно отыскать сосну с тройной верхушкой. Эту примету мне подсказали бабушки, когда навещали могилу своих родителей. От сосны вглубь леса прямо, потом направо, перед кустом сирени опять направо. Старые кладбища похожи на лабиринты, в которых постоянно меняется масштаб. Вот тропинка широкая, а чуть пройдешь – и приходится протискиваться между оградами. Или огибать могильный холм. Или уткнешься в тупик, в свежую могилу, и нужно искать другой путь. Иногда мне снятся сны, как я пробираюсь по такому постоянно меняющемуся пространству и то лезу через узкие лазы, то перепрыгиваю огромные провалы.

В ноябре вечер наступает уже после обеда. Лес наливается тьмой. Скрипят, качаясь, сосны. Их скрип ломает тишину – почти все птицы улетели, ежи впали в спячку. Начинается мелкий колкий снег. Снежинки падают на красные ягоды барбариса, на ветки сирени, на ограды могил и уже не тают.

Раньше это время называли груднем – потому что земля замерзает комьями, грудами. Вот и сейчас на обочинах дороги, по которой я иду, наросты обледенелой грязи. В пожухлой траве битое стекло раздавленной бутылки. Кладбище окружено барбарисово-красным забором из профнастила. Поперек всех листов на уровне моей груди идет неровная жирная полоса белой краски – возможно, чтобы не украли. Тропинки, по которой я ездила в детстве, больше не существует – во время ковида кладбище сильно разрослось, теперь на том месте могилы.

Надгробную доску на семейном участке я меняла дважды. Первую заказала, добавив к уже существующим именам имя и даты рождения и смерти Анны. Через два года на нее не уместились имя и даты Клементины, пришлось заказывать еще одну, побольше. Мастер уже меня помнил и приветствовал как старую знакомую. Я сделаю вам скидку, сказал он.

Урна бабушки Анны стояла до весны у меня в комнате, в шкафу, укрытая синим платьем в мелкий белый цветочек. Когда грунт оттаял, мы закопали ее на том самом участке за сосной с тройной верхушкой. Под крышку капсулы я положила любимое бабушкино кольцо с изумрудом, при жизни она его носила не снимая.

Урну бабушки Клементины мы закопали сразу после получения. Она была небольшая, серебристая, как пуля. Возможно, мне стоило рассыпать прах бабушек так, чтобы их подхватила вода и пронесла в корни растущих над кладбищем сосен. Чтобы они стали частью леса, в котором выросли. Но я не догадалась.

Я выбираюсь из кладбищенского лабиринта к свалке. Из контейнера торчат венки, пластиковые пятилитровые баклажки, еловый лапник. Обычно им выкладывают дорогу от дома по ходу следования похоронной процессии, чтобы покойник не вернулся. Иногда еловые ветви кладут поверх гроба, иногда на могилу, и по поверью наступать на них нельзя, иначе умрешь сам. После лапник следует собрать и сжечь, но здесь, видимо, кому-то стало лень, и ветки просто бросили в мусор.

Ветер усиливается, шумит в зарослях сухой травы. Дальше виднеется приходской храм, построенный в конце девятнадцатого века на средства местного купца. В 40-х годах советская власть устроила в его помещениях зернохранилище с сушилкой зерна. В 1989 году храм снова открыли для прихожан и начали долгую реставрацию. Колокольня и пять куполов видны издалека, особенно в ясную погоду, от реки. Раньше я заходила внутрь, ставила свечки за упокой. Но последние годы я видела храм открытым лишь однажды, во время муниципальных выборов. Все остальные дни, утра и вечера его красивый, ровно стриженый газон, мощеные дорожки и роспись можно было созерцать лишь через решетку забора.

Пахнет льдом и прелыми листьями. Откуда-то из глубины села ветер приносит запах костра. Голое поле похоже на черный вельвет. Над ним висит глухой туман, сливается с крышкой неба, сползает на шоссе. Машины выныривают из него, приглушенно рыча и мигая золотыми фарами.

Какое-то время я иду вдоль проезжей части. В голове роятся диалоги и обрывки сюжета книги, которую я собираюсь написать; иногда я останавливаюсь и делаю заметки в телефоне – иначе забуду. Перед красным рядком дачных коттеджей я сворачиваю на подстилку из опавших листьев и шуршу обратно в лес.