Меня увозят на скорой с легочным кровотечением – как только парамедики слышат диагноз, они велят мне собираться и ждут в коридоре, пока я перебираю тревожный пакет. Боли нет, просто в груди все время булькает и хочется кашлять. Но кашлять мне запретили. Можно только тихонько кхекать, чтобы кровотечение не усилилось.
Лёва уже спит, лежит на спине, раскинув руки и ноги. Я целую его в горячий лоб и спускаюсь в знакомую белую газель.
Дежурный врач в больнице осматривает меня. У вас татуировка, говорит он, слушая мое дыхание фонендоскопом. На туберкулез проверялись?
Я молча протягиваю ему КТ и бронхоскопию недельной давности. Сестра колет мне кровоостанавливающее и велит ложиться спать. Я пробираюсь в палату, в свете, бьющем от двери, заправляю одеяло в пододеяльник, подушку в наволочку, расстилаю простыню. Ложусь и представляю, как наполняюсь кровью. Что, если я захлебнусь во сне? Что, если опухоль начнет выбрасывать в кровь метастазы и прямо сейчас их разносит по моему телу?
После осмотра, нового рентгена и трех суток в палате хирург подтверждает, что кровоточит опухоль. После биопсии такое бывает. Возможно, она так и будет кровоточить, пока не удалите. Давайте удалим у нас, по квоте, вдруг предлагает он.
Я теряюсь, я не знаю этого хирурга, и больница городская, не специализирующаяся на онкологии. Я пишу профессору, тот предлагает срочно перевестись в РНЦРР, находит окно для операции – уже через два дня. Останешься у нас на Новый год, говорит он, но это ничего.
Я сообщаю местному хирургу, что поеду оперироваться туда, куда и собиралась. Мне почему-то неловко, хоть я никого не обманула и ничего плохого не сделала. Ощущение, будто я поела за чужой счет и теперь сбегаю домой без надежды на еще одно свидание. У хирурга, видимо, ощущение такое же. Без особой радости он меня выписывает и пишет в выписном эпикризе:
Диагноз при поступлении:
Карциноид опухоль верхнедолевого бронха слева. Ателектаз в/доли левого легкого.
Кровохарканье. (D02.2), стадия in situ.
Диагноз при выписке:
Опухоль верхнедолевого бронха слева.
Состоявшееся легочное кровотечение средней степени тяжести. (D02.2), стадия in situ.
Жалобы при поступлении: кашель с примесью алой крови.
Находилась на стационарном лечении: с 14.12.17 по 18.12.17.
На одну ночь я приезжаю домой и перекладываю из одного пакета в другой:
резиновые тапочки
трусы
халат
полотенце
принадлежности для ванной
документы
Пью кровоостанавливающее, уже в таблетках. Ложусь спать, но не сплю. Утром мы едем в больницу.
Вся госпитализация занимает три часа. Сначала я сижу в очереди в регистратуру, затем в кассу – все случилось очень быстро, и получить квоту я бы не смогла – их выдают только на следующий год, а ждать нельзя. Муж ходит за мной молчаливой тенью, он не знает, что делать, и только повторяет, что «все будет хорошо, отрежут, и выйдешь как новенькая». Его оптимизм утешает. Возможно, ему самому страшно, но виду он не показывает – даже когда прощается, благодаря чему я и сама начинаю верить, что все пройдет легко и бояться совсем нечего. Потом меня заводят в комнату в конце коридора, там госпитализации ожидают другие пациенты, один белее другого. Скорее всего, я выгляжу не лучше. У меня забирают верхнюю одежду и обувь, говорят прощаться с мужем – в больнице карантин из-за вируса гриппа, который ходит по Москве.
Все будет отлично, все это ерунда, говорит он еще раз напоследок, и меня уводят.
В палате нас двое: я и моя ровесница С., она готовится к операции на груди. Мне нельзя есть, поэтому я только пью воду. У С. пока только взяли биопсию, поэтому она, немного стесняясь, грызет печенье и пьет йогурт. Я никому не сказала, что у меня рак, признается она. Мама и брат будут слишком переживать, приедут сюда, наведут суету. Я сказала им, что уехала в отпуск.
У нее звонит телефон, и по ответу я понимаю, что это кто-то из родных. С. отвечает, что только прилетела и зашла в номер. Да, все в порядке. Нет, не устала, все хорошо.
И когда ты им скажешь, спрашиваю я. Что, если понадобится химия или лучевая терапия?
Она понадобится, мне уже сказали, говорит она, но разговор с родственниками все равно откладывает.
С. тридцать, у нее нет детей, и она узнаёт насчет заморозки яйцеклеток. Еще ей постоянно звонят с работы, и она сводит одних людей с другими, потому что незаменима и без нее развалится вообще всё. По крайней мере, так считает она.
У С. в отделении есть своя тусовка девочек от двадцати пяти до сорока пяти лет. Их тоже планируют оперировать или уже прооперировали и скоро выпишут. Девочки обычно собираются на кухне, когда та пустует между завтраками, обедами и ужинами. С. знакомит меня с ними, и я сажусь шестой. Перед каждой из них на столе лежит картина на подрамнике, набор пронумерованных баночек с акриловыми красками, стакан воды (один на всех) и тонкие кисти. Девочки рисуют по номерам: на холсте напечатан рисунок, разбитый по цветам, как детская раскраска, и нужно искать номера и закрашивать кусочки. Ты тоже купи себе, говорят девочки. Очень успокаивает.
А у тебя что, спрашивают они.
Я рассказываю и на середине начинаю рыдать – впервые после того, как мне сообщили диагноз. Девочки наливают мне воду, гладят по спине, и мне ужасно стыдно, что я реву при чужих, в общем-то, людях, но сдержаться не могу.
Завтра утром операция, говорю я им. Девочки наперебой рассказывают, что клиника хорошая, что персонал тоже хороший, все будет путем. Я продолжаю реветь, и девочки, переглянувшись, выдают мне кисть и баночку с краской рыжего цвета. Помоги найти их все, говорят они, и я ищу на одной из картин участки, помеченные нужным номером. Многие совсем мелкие, с четверть моего ногтя на мизинце, и я аккуратно – все-таки не моя картина – заполняю эти точки краской.
Мы молча трудимся, передавая баночки друг другу. С другой стороны коридора, из сестринской, доносится звон ампул. Нам будто снова по восемь лет, и мы тихо рисуем, пока взрослые заняты взрослыми делами: моют полы хлоркой, изучают анализы, стерилизуют инструменты, готовят для нас операционные.
На ночь мне делают укол, «чтобы поспать». Минут десять я гляжу в расчерченный светом потолок, уверенная, что не усну совсем, а после все же засыпаю.
У нас с девочками до сих пор есть чат, он называется «Новые сиськи». Сиськи – потому что все, кроме меня, лежали с раком молочной железы. Новые – потому что одной мастэктомией дело не заканчивалось. После удаления девочкам создавали груди заново: под мышцу вставляли заполненный физраствором эспандер. Его объем постепенно увеличивали, а спустя еще какое-то время на место эспандера вставляли силиконовый имплант. Обычно имплант устанавливают и во вторую грудь, чтобы они были одинакового размера. Девочки много обсуждали ход этой процедуры – довольно болезненной, делились контактом татуировщика, который «рисует сосок так, что не отличишь от настоящего».
Раз в год наш чат оживает для переклички. Мы по очереди рассказываем о себе – успокоительный ритуал, что жизнь продолжается.
Жизнь и правда продолжилась. П. уволилась и исполнила заветную мечту – открыла кондитерскую с куличами и зефиром. А. развелась. У Л. была агрессивная форма рака. Когда мы познакомились, Л. совсем недавно родила и боялась, что не увидит, как вырастет дочь. Теперь она присылает фото дочери в бальном костюме – та побеждает в соревнованиях по танцам.
С. пропала из чата после курса химиотерапии. Надеюсь, она в порядке.