5 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

— Ну и как это понимать? — я поставил перед Шульцем стакан с дымящимся кофе и сам сел напротив, пристально глядя на парня.

Мы сгрузили бесчувственное тело Лазаря Моисеевича в бывшую спальню брата, накрыли старым одеялом и теперь сидели на кухне. Петра и Серегу я посадил туда же — проверять пульс мужика и держать его на боку, чтобы если начнёт блевать — вовремя подставили ведёрко. Ну и чтоб рвотой еврей не захлебнулся, само собой. Время от времени парни должны были будить Лазаря и, насколько возможно, вливать в него чёрный некрепкий чай.

Можно было бы, конечно, вызвать скорую. Но мне тут полный дом мусоров точно был не нужен. А их они вызовут гарантированно.

— Да я сам не понял, Слав, — почесал затылок Леха с виноватым лицом. — Заехали в ресторан в Люберцах. «Огонёк», таr называется. Ну, посидели. Я как обычно в уголке. Какая-то баба к Лазарю подкатила, за столик села. Ну, пили вроде, общались. А потом он резко в щи, а она его чуть не на себе на улицу потащила.

— А ты чего? Просто смотрел? — приподнял я бровь, делая глоток обжигающего кофе.

— Да не! — возмутился Шульц. — Вышел, предложил довезти куда надо. Но она Лазарю что-то шепнула, и меня отослать попросила. Ну, он и согласился, — пожал плечами парень и, помолчав, добавил уже тише: — Я подумал, может, она ему чего подсыпала? Но я ж с них глаз не спускал — не могла она. Да и как, если Лазарь всё время за столом сидел?

— Жопой об косяк, Леха! — с досадой выпалил я. — Официант мог в стакан или графин сыпануть сам. Это ж явно клофелин. Я ж правильно понимаю — они с этой бабой разные напитки пили?

Леха подумал, хмуря лоб, и кивнул:

— Ну, да. Она вроде винцо пила, а он коньяк с графина.

— Ну и вот, — я развёл руками. — Схема старая как мир. Баба — приманка, официант — исполнитель. Подсыпали ему клофелин в коньяк, вывезли на «своем» таксисте, обчистили.

— И чо теперь с ним будет? Может, скорую? — с беспокойством спросил Шульц, кивая в сторону спальни.

— Очухается. Если сразу коньки не отбросил — очухается, — покачал я головой. — Лех. На будущее. Ты охраняешь Лазаря, да. Но работаешь ты на нас, а не на него. Понимаешь разницу?

Шульц хотел было что-то ответить, но выражение лица его было довольно неуверенным, и я объяснил, чуть наклонившись к нему через стол:

— Это значит, что твоя задача — сберечь нам партнёра. Чтоб он был жив и здоров и мог зарабатывать для нас деньги. Потому исходить ты должен из соображений его личной безопасности. Даже если Лазарь тебе приказывает обратное. Так что в следующий раз, если наш друг вдруг решит прыгнуть с крыши и тебе прикажет отойти и не мешать… Ты, пожалуйста, не слушай его и с этой крыши сними. Хорошо?

Я заглянул парню в глаза, и Шульц, выдержав паузу, коротко и твёрдо кивнул:

— Я понял, Слав.

— Ну и отлично, — я хлопнул его по плечу и откинулся на спинку стула. — Отдыхать будешь — посмотри фильм «Криминальный талант». Я думаю, можно найти на кассетах. Там как раз очень подробно про такие схемы с клофелином показывают. Считай это твоим домашним заданием для самообразования.

Ровно в половине восьмого со двора раздалось два быстрых сигнала. Я подошёл к окну, отодвинул край занавески — и точно, в сгущающихся сумерках у подъезда стояла буханка брата. Её мотор мерно урчал на холостых, а из выхлопной трубы валил густой пар, тут же таявший в морозном воздухе.

— Леха, помоги Петру следить за Лазарем! Чиж, со мной! — скомандовал я, накидывая на плечи аляску.

Через минуту мы уже вышли из подъезда, и я, прищурившись от ветра, двинулся к буханке. Открыв переднюю дверь, я забрался в кабину. Чиж плюхнулся сзади, с грохотом захлопнув за собой боковую дверцу.

Водительское кресло занимал Гриня. Парень, не обращая на нас внимания, был полностью поглощён портативной игрушкой, которую сжимал в руках. Его глаза бегали по экрану, пальцы с бешеной скоростью нажимали на кнопки.

— Стас, здорово! — улыбнулся я, протягивая руку для рукопожатия.

Но Гриня, не отрывая взгляда от экрана, только головой мотнул и зачастил:

— Ща, Слав! Здорово! Тут яйца! Ааа, чёрт! — выругался он, с расстройством уставившись на игру. — Блин, даже до 900 очков не дошёл.

Он показал нам серебристую поверхность с надписью «Ну, погоди!» и, вздохнув, отложил игрушку в сторону.

— Сочувствую, — хмыкнул я, пожимая наконец его ладонь. — Мы едем?

— Ага! В Химки же? — оживился Гриня, тут же забыв о неудаче.

Я кивнул и в двух словах объяснил, как добраться до нужных гаражей. Гриня, тут же воткнул вторую передачу, и буханка, взревев, сорвалась с места. Машина лихо вписалась в поворот, и Чиж, сидевший сзади, резко вцепился в ручку над головой. Его глаза испуганно расширились, а губы недовольно искривились. Ну понятно, Серега не понимал, как можно так не беречь свою, да и вообще любую, тачку. Для него это была очень большая ценность, с которой нужно как с женщиной — обходиться бережно.

— У пацанов взял, погонять! — продолжал восторженно рассказывать Гриня, лихо перестраиваясь из ряда в ряд. — С детства хотел в такую поиграть! Прикинь, говорят, если тысячу очков собрать, там сиськи покажут! Но пока у нас никто больше 950 не выбивал.

— Да, сиськи — мотивация серьёзная, — хмыкнул я, прекрасно зная байки, которые ходили вокруг этой игры.

Только непонятно, почему кто-то мог поверить в эту чушь. Это же советская игра! Так и вижу картину: инженеры на секретном заводе обсуждают, как бы наградить игрока, прошедшего игру, и какой-нибудь партийный работник, поправляя очки, предлагает встроить заставку с «сиськами молодой комсомолки». На самом же деле всё было до банального просто: после 999 очков счётчик сбрасывался, и игра начиналась заново. Вот такой облом ожидал Стаса.

— Ага, вон заезд! — кивнул Гриня во тьму химкинского двора, освещённого лишь нашими фарами. — На пять минут раньше, считай, приехали.

— Заезжай внутрь. Майор должен ждать там, — кивнул я.

Гриня резко вписался в поворот, и фары выхватили из темноты просторный «карман» между гаражами, где могли разъехаться две легковушки. С обеих сторон громоздились ряды железных коробок, и у одной из них, у въезда, стояла знакомая белая «шестёрка».

— Да вон их белая шаха! — кивнул я вперёд.

Буханка подъехала и тормознула рядом. Захлопали дверцы обеих машин. Я вышел наружу, и меня тут же обдало холодным ветром. Пожав руку Майору, я перевёл взгляд на его спутника, который в этот раз решил не мёрзнуть где-то в стороне, делая вид, что он не с нами.

— Доброго вечера, Иван Андреевич. Рад наконец познакомиться лично, — я протянул руку мужчине с цепким, внимательным взглядом.

Он пожал мою ладонь сухой, жёсткой рукой.

— И вам здравия желаю, Слава, — кивнул он и провёл пальцем по седым усам, поправляя топорщащийся волосок. — На этом думаете отвезти? Так не влезет же.

— Пару ходок сделаем. Тут уж, что нашлось. Есть ещё пирожок, но тот ещё меньше вмещает, — пожал я плечами.

Иван Андреевич внимательно осмотрел моих спутников, покосился на Женю Майора и, достав из кармана ключи, принялся открывать гараж. Через полминуты калитка в воротах со скрипом отворилась, и бывший мент нырнул внутрь и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка, осветившая ровные штабеля деревянных ящиков.

— Вот моё богатство. Ровно пятьдесят коробок, — сказал он, отступая в сторону.

— Отлично. Стас, Серёга — начинайте грузить, — скомандовал я, махнув рукой парням.

Пока пацаны взялись за дело, я вышел наружу вместе с бывшим ментом и полез во внутренний карман за деньгами.

— Жене отдай! — бросил через плечо Иван Андреевич, уже отходя в сторону.

Он достал папиросу, прикурил от старой зажигалки и принялся внимательно наблюдать за работой моих помощников, щурясь от дыма. Я же рассчитался, а потом открыл дверь буханки, включил свет и, забравшись внутрь, принялся заполнять накладную. Была она не от завода непосредственно, а от кооператива при заводе. Но в остальном порядок — печати и подписи на месте. Осталось внести количество товара и фамилию того, кто принял. Я забил данные, своего левого паспорта, конечно же.

— А вы молодец, Слава, — сказал Иван Андреевич, когда я вылез наружу.

Он подошёл ближе и посмотрел на меня будто бы по-новому, с лёгким одобрением в глазах.

— Я так понимаю, вы накладные заполняли?

— Все верно. Вряд ли, но вдруг остановят? Надо быть готовым ко всему, — кивнул я, натягивая на голову капюшон. Ветер в гаражах гулял злой и пронизывающий, заставляя ёжиться даже в плотной куртке.

— Верно. Даже удивительно, что в столь юном возрасте вы это понимаете, — покивал он, задумчиво глядя на меня.

Помолчал, что-то прикидывая в уме, и добавил:

— Знаете, я сейчас, пожалуй, пойду. Не буду дожидаться вашей второй ходки. Но оставлю вам Женю. А вы вот чего… Как насчёт в пятницу заехать ко мне вечерком в гости? Попаримся в баньке. Поужинаем. Женя тоже будет.

Иван Андреевич посмотрел на своего молодого товарища, и Майор коротко, но уверенно кивнул.

— С радостью. Почему бы и нет? — ответил я, пожимая протянутую руку.

Что ж. Видимо, какую-то проверку в голове у старого мента я прошёл. И если до пятницы ничего не случится, тот на встрече покажет мне свои основные запасы. Тем более что Майор намекал — этот арендованный гараж далеко не всё богатство, которое безопасник скопил за годы работы на ликёро-водочном заводе.

Распрощавшись со мной и Женей, Иван Андреевич быстрым шагом скрылся за поворотом, и его фигура растворилась в темноте. А ко мне подошёл Майор, затянулся сигаретой и, выпустив струю дыма в морозный воздух, ухмыльнулся:

— Ну что? Растаял дед. Я ж говорил — всё нормально будет.

— Слав! Готово! Едем? — Гриня захлопнул боковую дверь буханки и вопросительно посмотрел на меня.

— Езжайте. Я в своей машине подожду, — кивнул Майор и нырнул в салон «шестёрки», хлопнув дверцей.

Первая ходка прошла спокойно. На складе Паши Черного нас встретил мужичок лет сорока и, убедившись, что мы свои, открыл ворота. Разгрузка заняла минут десять, и когда ящики были аккуратно сложены в углу, мы снова запрыгнули в буханку. А ещё через сорок минут мы уже были в Химках и заканчивали грузить вторую партию.

Когда последний ящик скрылся в глубине кузова, Женя подошёл ко мне, достал из кармана куртки пару бутылок и протянул. Обе были из-под водки, но без этикеток.

— Вот. Андреич просил передать, если всё ровно будет. Наливки домашние. Иван Андреевич сам любит делать для себя. Лично пробовал — дельная вещь.

— Ну, раз рекомендуешь… — кивнул я, пряча бутылки в карманы аляски, и пожал руку Майору. — Спасибо. Тогда до пятницы?

— Ага! — он усмехнулся, хлопнул меня по плечу и, уже отворачиваясь, добавил с хитрым прищуром: — Легкой дороги, мужики! Чтоб без потерь. Хош омади, Студент!

Я махнул ему на прощание, не совсем поняв его последние слова. Парни попрощались с Евгением, и через минуту мы уже тряслись по разбитой дороге в сторону Долгопрудного, оставляя за спиной огни гаражей и холодную тьму декабрьской ночи.

Дорога до Долгопрудного заняла минут двадцать. За окнами буханки мелькали редкие огни придорожных посёлков, а в салоне, кроме мерного гула двигателя да завывания ветра в щелях, стояла тишина. Гриня сосредоточенно вёл машину, поглядывая на дорогу, Чиж на сзади уже начал клевать носом, устав от долгого дня.

Я сидел ближе к водительскому месту, смотрел на убегающую в темноту дорогу и прокручивал в голове сегодняшние события. Всё шло по плану. Как-то даже слишком гладко.

Впереди, метрах в двухстах, на обочине мелькнули красные и синие огни. ГАИ.

— Твою мать, — выругался Гриня, сбрасывая скорость. — Стоят, гады.

— Не дёргайся. Тормози плавно, — сказал я спокойно. — Веди себя естественно.

Буханка затормозила у поста, и к водительской двери ленивой походкой направился инспектор в тёмно-синей шинели и шапке-ушанке, надвинутой на самые брови. Второй, помоложе, стоял у патрульной машины и с подозрением рассматривал наш транспорт.

Гриня опустил стекло. В салон ворвался морозный воздух, смешанный с запахом выхлопных газов и сырости.

— Добрый вечер, товарищи, — протянул старший инспектор, отдавая честь и заглядывая в кабину. Цепкий взгляд скользнул по лицам, задержался на груде ящиков в кузове, видимой через боковое окно. — Сержант Иванов. Проверка документов.

Гриня полез в бардачок, зашуршал бумагами. Я же, сохраняя на лице доброжелательную полуулыбку, уже доставал из внутреннего кармана накладные.

— Вот, товарищ сержант, — я протянул бумаги через Гриню. — Я по доверенности.

Инспектор взял документы, неторопливо развернул и стал изучать. Хмурился, водил пальцем по строкам, потом поднял глаза на меня:

— Что везете?

— Водку, товарищ сержант! Вот накладная! — я показал находящиеся в руке бумаги и нагнувшись передал милиционеру. Тот пробежался взглядом и уточнил:

— А путевой лист?

— Путевой, товарищ сержант, — я вздохнул с лёгкой виноватой улыбкой, — не дали нам его. Мы ж у кооператива брали. А там бардак — черт ногу сломит. Но нам сказали, что накладные есть — значит все по закону. Мы срочно выехали, настаивать не стали, сами понимаете, ночь, время поджимает. — Я опустил взгляд, развёл руками, изображая усталого работягу.

Инспектор молчал, переваривая информацию. Его молодой напарник подошёл ближе, заглянул в кабину с другой стороны, оценивая количество ящиков.

Я понял — момент настал.

— Товарищ сержант, — я понизил голос до доверительного полушепота, протягивая руку через борт и вытаскиваю наугад одну бутылку водки, а потом протягивая ее менту. — С наступающим вас Новым Годом, кстати. Это от души. Согреться. Ночь, мороз. Вы уж не серчайте.

Инспектор покосился на бутылку, потом на меня. Наконец, приняв решение, мужчина взял бутылку и передал товарищу.

— Ладно. Езжайте, — буркнул он, отворачиваясь. — Но чтоб в следующий раз путевой был.

— Всенепременно, товарищ сержант! — я кивнул, пряча документы обратно. — Спасибо, что по-человечески.

Гриня, не дожидаясь повторения, плавно нажал на газ. Буханка покатилась вперёд, оставляя гаишников за спиной. В салоне повисла тишина.

Чиж, который всё это время сидел с каменным лицом, выдохнул с облегчением и присвистнул:

— Повезло. Чуть не обделался в натуре!

Гриня, крутя баранку, тихо хмыкнул и прибавил газу. Огни гаишников всё мелькали в зеркале заднего вида, пока не исчезли за поворотом. А мы двигались дальше — в тёплую темноту Долгопрудного, где нас ждала разгрузка и заслуженный отдых.

Гриня довез нас до дома и, лихо развернувшись во дворе, укатил ставить буханку в гараж. Мы с Чижом, с чувством выполненного долга и с блуждающей на лице улыбкой полной облечения у Сереги, поднялись в квартиру. Я скинул аляску, повесил её на крючок.

Насчёт Лазаря я переживал, но не сильно. В прошлой жизни, в девяностые, приходилось сталкиваться с клофелином, и тот факт, что еврей не умер в первые часы, говорил о том, что вряд ли мужик откинет копыта и дальше. Вот память потерять может — причём некоторые забывали порой целые куски своей прошлой жизни. Но тут уже от меня ничего не зависит.

Лазарю крайне повезло, что с ним был Леха Шульц. Ведь непонятно, куда бы его отвезли и где бросили, если бы не отчаянное преследование десантника. Вот был у нас случай в Одессе в девяносто четвертом: моего знакомого местного паренька приняли в городе на «Мерседесе» и заставили выпить водки с клофелином, угрожая стволом. Очнулся парень ночью в лесу и долго бродил по полям, пока не набрел на какую-то деревню с сектантами. В общем, тачки его и след простыл — работали заезжие молдаване. Туда мерин видимо и отогнали. Но парень выжил, а это главное. Вот только то летом было. А сейчас на дворе декабрь. Замёрз бы мой партнёр где-нибудь — и с кем мне работать?

— Ну как он? — снимая ботинки, спросил я у встречающего нас Шульца.

— Спит. Нормально вроде, — пожал плечами Леха и, помявшись, добавил: — Блеванул разок. Но щас затих, даже не храпит.

— Ладно, ты иди домой. Мы тут за ним присмотрим. Утром заходи, тачка внизу пусть постоит, — распорядился я, хлопнув парня по плечу.

Проводив Шульца и закрыв за ним дверь, я приступил к самому неприятному — надо было звонить жене Лазаря, тёте Розе. А то ещё потеряет мужика и начнёт звонить по моргам да ментам. Я снял трубку, покрутил диск старого аппарата и принялся убеждать встревоженную женщину, что всё хорошо.

— Да, тётя Роза… Нет-нет, всё в порядке! — говорил я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и успокаивающе. — Заехал ко мне в гости по делам, не рассчитал с коньяком и отрубился. Утром домой приедет, обязательно. Не переживайте, я за ним присмотрю.

Женщина ворчала, переживала, но я минут десять успокаивал её, пока наконец не положил трубку с чувством выполненного долга. Пришлось немного подставить мужика, ввернув тему алкоголя, но как иначе я объяснил бы, что тот остаётся у меня ночевать и не может говорить? Ну а то, что утром дома его ждёт знатная головомойка… так её он заслужил честно. Вот пусть и получает.

Проверив ещё раз Лазаря — тот мирно посапывал, лёжа на боку — и оставив с ним Чижа, я отправился на боковую. Пётр уже свалил ночевать домой, так что в квартире было тихо и спокойно. Завтра меня ждал тяжёлый разговор, и так или иначе история с грузинским Вором должна была если не решиться, то зафиксироваться в одном удобном для нас состоянии.