6 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

Лазарь Моисеевич изволил проснуться как раз тогда, когда я принимал душ. Об этом сообщил мне Чиж, едва я вышел из ванной комнаты — в свежем белье, с мокрой головой и заряженный бодростью перед новым, крайне важным днём.

Хмыкнув, я зашёл в комнату, которая раньше служила спальней брату Вовке, и увидел бледного мужчину, сидящего на краю кровати. Лазарь Моисеевич спустил босые ноги на пол и рассеянно осматривался по сторонам, словно пытаясь понять, где он очутился и как сюда попал. Обычно аккуратно причёсанные волосы его торчали в разные стороны, а рубашка была помята и наполовину выбита из брюк.

— Славушка, а… а что такое? Я таки где? — спросил меня тихим, сиплым голосом мой партнёр. Он смотрел искренне недоумевающим взглядом покрасневших, слезящихся глаз, и в этом взгляде читалась растерянность.

— Вы таки у меня дома, Лазарь Моисеевич, — усмехнулся я иронично, прислонившись плечом к дверному косяку. — Что? Не помните, как вас вчера в ресторане клофелином девчонка травила?

— В ресторане? — брови мужчины в удивлении взлетели вверх, на лбу залегла глубокая морщина. — Позвольте, Слава, каком таком ресторане? Я помню, ехал домой и… — Лазарь задумался, поморщился, будто от острой боли, и покачал головой. — Дальше — ничего не помню. Ни-че-го, — по слогам повторил он и уставился на свои колени.

— Бывает! — я махнул рукой в сторону двери. — Вон ванная. Помойтесь, примите контрастный душ. Позавтракайте — продукты в холодильнике. А мы пока с Серёгой, — я кивнул на Чижа, который маячил за моей спиной в коридоре, — потренируемся во дворе. А как вернусь — поговорим.

— Но… — мужчина протянул вперёд руку, желая, видимо, меня остановить, и в голосе его послышалась паника. Но потом он махнул рукой, видимо, так и не сообразив, что сказать в такой ситуации. Я пожал плечами, махнул Чижу и пошёл одеваться в спортивную одежду.

Тренировку мы ограничили лёгкой пробежкой и турниками во дворе. Свежий утренний воздух быстро прогнал остатки сонливости, и минут через сорок, изрядно разогретые, мы вернулись домой. Я снова принял душ и налегке — в шортах и майке — отправился в зал, где устроился на диване со стаканом горячего чая мой гость. Лазарь Моисеевич, уже приведённый в чувство и облачённый в мою запасную рубашку, сидел в кресле с таким видом, будто его опустили в холодную воду, а потом забыли вытащить.

— Ну как вы, Лазарь Моисеевич? — присел я в кресло напротив и с любопытством посмотрел на мужчину.

— Плохо, — признался он, поморщившись. — В голове будто туман, слабость и мое зрение… будто бы упало таки сильнее, чем раньше.

Лазарь аж правый глаз кулаком протёр, видимо, чтобы убедиться, что ему не показалось, однако безрезультатно.

— Ну, главное — живы! Остальное пройдёт, — сказал я, пожав плечами. — Вы свой эпичный поход в ресторан вчера, я так понимаю, не помните?

Еврей отрицательно покачал головой, разочарованно цокнул языком и уставился в одну точку. Ну что ж, пришлось напомнить и пересказать ему всё, что поведал мне Шульц, стараясь не упускать подробностей — как его усадили, как налили, как девчонка ловко затащила в такси, с которым Леха устроил потом гонки.

— А портфель мой? Пиджак? Пальто? — услышав историю и густо покраснев от стыда, спросил Лазарь. Потом он начал водить глазами из стороны в сторону, словно надеялся увидеть пропажу тут же, на ковре или диване.

— Даже ботинки сняли, — покачал я головой. — Что-то важное было в портфеле?

— Паспорт был, в пиджаке… — мужчина задумался, нахмурился, перебирая в памяти содержимое карманов. — Нет, документы, вроде, мелочёвка была. Очки. А ботинки… Ботинки итальянские, пару всего раз надел. Жалко.

— Деньги?

— Тысяч восемь, — тяжело вздохнул Лазарь Моисеевич, и этот выдох вышел почти стоном — утрата денег особенно сильно ударило по жадности еврея. А потом что-то вспомнив, он резко побледнел и испуганно посмотрел на меня: — А Роза? Розочка как моя? Она же…

— Тёте Розе я вчера позвонил, — успокоил я мужчину, подняв ладонь в жесте «стоп паника». — Предупредил, что мы сели у меня выпить и вы отрубились, слегка перебрав. Так что она думает, что вы у меня ночевать остались. Что, вообще-то, правда.

— Фууух! — выдохнул мой компаньон с таким облегчением, что его плечи заметно опустились, а глаза на миг прикрылись. — Слава богу. Но восемь тысяч… Кошмар.

— Наоборот — большое счастье, дорогой мой компаньон, — покачал я головой назидательно и даже приподнял указательный палец. — Из десяти человек после клофелина двое-трое откидываются, а ещё у парочки кукуха улетает напрочь. Так что считайте, за урок вы заплатили не особо дорого. И деньгами, а не здоровьем.

— Так, а может, съездим? Попробуем всё вернуть? — посмотрел на меня с надеждой мужчина, в голосе его зазвенела нервная дрожь, а ладони сжались в кулаки.

— А какой смысл? — пожал я плечами и поблагодарил Чижа, который вернулся с кухни и притащил мне кружку горячего, ароматного кофе. От напитка шёл густой пар, и я на секунду прикрыл глаза, вдыхая запах. — Ну, допустим, мы их найдём. Что возможно, но, скорее всего, займёт много времени. Дальше что? Бить их? Так за что? Это их работа. Да и на хрен мне гонять через весь город, караулить клофелинщицу вечерами напролёт, которая неизвестно когда на засвеченное место вернётся? — я сделал глоток обжигающей жидкости, ощущая, как тепло разливается по телу. — И ради чего? Ради пары ботинок и восьми штук, которых наверняка уже след простыл? А паспорт? Восстановите паспорт — ничего страшного.

Лазарь опустил голову, подумал, теребя край рубашки, но потом всё-таки кивнул — нехотя, но соглашаясь. Я продолжил:

— Вы лучше скажите мне, Лазарь Моисеевич, чего это вас в кабак пить потянуло? Я же так понимаю, вы по подобным заведениям ходите не часто?

Я не стал добавлять, что Лёха Шульц уже поведал мне — что такой поход вообще был впервые на его памяти, а еще, что Лазарь со встречи с Котовым вернулся бледным и на нервах. Почему не сказал? На фига ему знать, что его охранник докладывает нам обо всем без утайки?

— Мда… В общем-то, был повод, Слава, — тяжело вздохнул мой компаньон и начал рассказывать, то и дело потирая виски. Голос его звучал глухо, он то и дело сбивался и повторялся, но суть была ясна: директор завода Котов решил нас круто поиметь.

— Да у вас, Лазарь Моисеевич, вчера был вечер бесконечной удачи, — хмыкнул я, когда он закончил. — Не делайте такое удивлённое лицо. Будь ваш Котов менее жадным, а более хитрым, он бы не долю просил, а на следующей поставке договаривался бы с нашими покупателями в Финляндии напрямую. Просто выбросив нас из схемы.

— Но позвольте! У меня в этой фирме родня, — удивлённо посмотрел на меня мужчина, и в его взгляде мелькнула обида.

— Которая искренне перед вами бы извинилась, но продолжила бы покупать металл у Котова, который дал бы им лучшую цену, — хмыкнул я, сказав очевидное. — Думаю, Лазарь, вы и сами бы это поняли, если бы не ваше замутнённое клофелином состояние. И вот вам ещё один урок на будущее, Лазарь Моисеевич: никогда не сводите человека, который продаёт, с тем, кто покупает. Сразу станете лишним звеном.

— Да кто ж таки знал, что Котов попросит человека цены вынюхивать? — возмутился старый еврей, даже руками всплеснул.

— Предположить было можно, — я сделал ещё один глоток и добавил спокойным голосом. — К слову, не факт, что Котов на следующей сделке не отправит человека с заданием договориться с вашими родственниками напрямую. Такое развитие событий надо тоже учитывать.

— И что же нам делать, Слава? У нас таки только всё начало хорошо идти! — Лазарь подслеповато щурясь по инерции похлопал себя по груди, но, поняв, что пиджака на нём нет, тихо выругался себе под нос. — Мы не можем позволить столько платить! Это же катастрофа!

Видя, что я ничего не говорю, а лишь задумчиво смотрю в его сторону, Лазарь истолковал это по-своему. Сделав трагичное лицо, мой компаньон озвучил то, что, по-видимому, боялся сказать раньше:

— Слава, если надо увеличить вашу долю в нашем предприятии, то давайте обсудим. Но вообще-то… это же наше общее дело! Мы таки не можем пойти на условия этого мерзавца Котова!

— Не переживайте, Лазарь Моисеевич, не пойдём, — допив остатки кофе, я поставил пустую чашку на ручку кресла и, потерев переносицу, добавил: — Дайте мне день-два. Эту историю надо обмозговать хорошенько. Пока занимайтесь делами, продавайте остатки компов. Когда, к слову, деньги будут за прошлые?

— День-два… Надо будет заказать наличку.

— Вот и занимайтесь. У нас есть что продавать, — кивнул я. — Насчёт же расширения моей доли — поговорим, когда решим наш вопрос. Есть у меня кое-какой ресурс, который я мог бы инвестировать в наше предприятие дополнительно. Вот и обсудим условия. Но позже.

В прихожей раздался звонок — настойчивый, требовательный. Я поднялся на ноги, а Лазарь, втянув голову в плечи, почему-то с испугом уставился на дверь. Видимо похмелье.

— Пока работаем, как работали. А это, наверное, за вами Алексей приехал. Ботинок у меня на ваш размер, к сожалению, нету, так что поедете в тапочках, — я сунул руку в карман спортивных штанов, вытащил две смятые сотенные купюры и протянул мужчине. — Вот! Может, заскочите куда и купите обувь временную. Не Италия будет, конечно, но ничего, походите в советском.

Лазарь неловко взял деньги, глядя на них так, будто они были из другого мира, и снова тяжело вздохнул. А я уже шёл открывать дверь, чувствуя, что день только начинается и впереди меня ждет ещё много интересного. Надо в к Паше с братом заехать.

6 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

Напольные часы ритмично тикали в тишине кабинета, и лишь изредка откуда-то со двора доносились обрывки мужских голосов, смешанные с одиноким хлопком автомобильной двери. Паша Чёрный сидел во главе стола, привычно развалившись в кресле, я притёрся с другой стороны стола чуть сбоку на кожаном пуфике, а Вова устроился немного в стороне, возле массивного глобуса — передвижного алкогольного бара, доставшегося нам по наследству от Хромого. Как и весь этот дом, собственно. Запах старого дерева и табака плотно осел в портьерах, создавая деловую атмосферу.

Я только что рассказал своим компаньонам о ситуации с металлом и Котовым. Про компьютеры упоминать вслух не стал — этого Черному знать совершенно незачем. А вот взгляд опытного урки на ситуацию с зарвавшимся пролетарием мне был необходим: потому как самому на ум, как поступить с этим выскочкой Котовым, пока что ничего путного не приходило.

Ну не валить же его в самом деле? Не любил я это дело. Да и время не то. Опять же, чтобы поступать столь радикальным образом, надо точно знать, кто займёт его место. Это раз. И находиться с этим человеком в хороших отношениях — это два. Я постучал пальцами по подлокотнику, обдумывая варианты. Тишина затянулась.

— Может, поговорить с ним жёстко? — нарушил молчание Вова, почесав затылок. Голос его звучал неуверенно. — У тебя же есть друзья по этой части с Балашихи. Ржавый вроде, да?

— Ржавого вчера похоронили, — флегматично пожал я плечами и зачем-то поправил манжету рубашки. — Теперь там Вова Футболист рулит. Но это не вариант. Точнее, попробовать можно, но хрен его знает, как он поступит? А если у него в корешках менты есть? Подтянет к схеме за долю генерала какого, и в итоге вместо того, чтобы продавить директора, они нагнут нас. Я бы так и поступил на его месте.

— Так может, заплатить? — затянулся сигаретой Паша. В полумраке кабинета огонёк на секунду осветил его жёсткое лицо с глубокими складками у губ. Увидев мой вопросительный взгляд, он пояснил, выпустив струю дыма к потолку: — Ну филки же, он их не в банк попрет? У меня умельцы есть, проследят до хаты. А потом ломанут. Возьмут своё обратно, тихо-гладко.

— А если он во всём человека нашего обвинит? Мол, это он навёл, и ещё бабок потребует? От обиды хотя бы на ситуацию сложившуюся. Он же и так нас держит за яйца, а тут, когда мы ему деньги отдадим, вообще без вариантов останемся. И что тогда? — покачал я головой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Мы так к нему и будем лазить каждую ночь потом?

Я помолчал немного в задумчивости, уставившись в потёртую поверхность стола. В голове вертелись какие-то обрывки планов, но ни один не казался годным.

— Надо его напугать так, чтоб он даже не думал к кому-то другому обратиться. К ментам тем же, — продолжил я, поднимая глаза на товарищей. — Кто у нас самые страшные бармалеи?

— Воры, — не думая ни секунды, ответил Паша и погасил окурок в пепельнице с таким видом, будто приговорил кого-то к смерти.

— Чекисты, — подумав немного, добавил Вова и хмыкнул, явно что-то вспомнив.

Помолчали. Тишина снова наполнилась тиканьем часов, и вдруг Паша хлопнул ладонью по столу, заставив нас обоих перевести на него взгляды.

— К слову об этом, — прервал он минутную тишину. — Мне тут помощник прокурора звонил. Встречу на обед в «Афродите» прокурор забил. Я это к чему — неделя-то не прошла. По ходу, случилось чо-то.

— Прокурор, говоришь? — я замер, и внутри будто что-то щёлкнуло. Какая-то мысль вильнула у меня в голове хвостиком, но я никак не мог за него ухватиться. Такое бывает: вроде что-то придумал, вот-вот поймаешь, а оно ускользает, как рыба в мутной воде. Я потёр переносицу, пытаясь выловить ускользающую идею.

— Слав? — голос Паши вывел меня из ступора.

— А? — я вынырнул из мыслей, идея так и не оформилась, оставшись в сознании смутным образом. — Ну а от меня ты чего хочешь, Паша? Съезди, поговори, потом обсудим.

Я повернул лицо в сторону Вовы:

— Брат, ты парней подобрал на обед в ресторан?

— Да, с часу там сидеть будут. Рома и еще один. Я им твой домашний на листок записал, — он кивнул, и в голосе его послышалась уверенность. — Приедет один Гия если, всё чётко сделают.

Я кивнул и поднялся на ноги, ощущая, как хрустнула поясница от долгого сидения. Подошёл к окну, глянул во двор, где уже суетились Вовины люди, и обернулся к компаньонам:

— Ладно. Насчёт Котова этого подумаю. Время ещё немного имеется.

Пожав руки мужчинам, я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Идея с прокурором всё ещё трепыхалась где-то на задворках сознания, но я знал: рано или поздно она вынырнет сама. Нужно только немного времени и правильный толчок.

6 декабря 1988 года. г. Москва. Никита Игоревич Журов

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла.

Гоп-стоп, ты много на себя взяла,

Теперь расплачиваться поздно,

Посмотри на звезды, посмотри на это небо…

В небольшом кафе «Волна» надсадно хрипел магнитофон, выплёскивая через колонки в прокуренный зал надрывный голос Розенбаума. За столиками, тесно составленными вдоль стен, сидел разномастный контингент, от которого у любого обывателя ноги бы сами понесли к выходу, а у офицеров милиции, наверняка, нешуточно разыгрался бы служебный аппетит. Лица, откровенно уголовной наружности, неторопливо пили и закусывали, изредка перебрасываясь короткими, гортанными фразами. Никаких модных в девяностых золотых цепей или спортивных костюмов — мужчины, одетые цивильно, в брюки и расстегнутые у горла рубашки, старались не выделяться. Но их выдавали хищные, звериные прищуры и желтые, а то и серебристые отблески металлических фикс, мелькавшие в зубах при разговорах и улыбках.

В углу, ближе к витражному окну, за столиком сидел Журик. Он вальяжно развалился на стуле, откинувшись на спинку, и с ленивым интересом слушал своего подручного Бульбаша, который что-то активно ему рассказывал. Вор не любил громкую музыку, предпочитая держаться подальше от сцены, где стояли колонки, чтобы не напрягать слух, и этот столик, в тени, был его обычным местом.

— И чо ты думаешь, много там? — наконец спросил он, затягиваясь и выпуская струю дыма в потолок.

Бульбаш, развалистый мужчина с мясистым лицом, довольно расплылся в улыбке, обнажая желтоватые зубы.

— Да штук десять будет, стопудово, — он подался вперед, понизив голос до доверительного шепота. — И главное — без шума и пыли. Всё тип-топ.

Журик одобрительно кивнул, отпил из рюмки, и перевел взгляд на входную дверь. В тот же миг она распахнулась, впуская клубы морозного пара. Внутрь, в черном пальто и черных брюках, быстрым, цепким шагом вошел Баклажан. Окинув зал коротким взглядом, он двинулся к столику, на ходу расстегивая пуговицы. С его плеч и шапки тут же начал таять иней.

— Ну чо там? — спросил Журик, даже не дав ему сесть, как следует.

Баклажан тяжело рухнул на свободный стул, выдохнул пар и, схватив бутылку водки, плеснул себе в рюмку почти до краев. Отсалютовал товарищам и залпом опрокинул обжигающую жидкость внутрь. По телу пробежала дрожь, и он довольно крякнул.

— Продрог, — объяснил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — На улице — млять, что в холодильнике. Короче. Живой фраерок.

Журик чуть прищурился, и в его взгляде промелькнула тень недовольства.

— Вот сука лобненская. А Тяпа чо?

— Да ничо! — Баклажан пожал плечами, снова наливая себе. — Гасится где-то на одной из хаз, как баба. Боится ответки от этого фраера. У него в доме только Михалыч с бадиком и сидит. Игры нет. Затихарился Тяпа.

— Бздун, — презрительно фыркнул Журик, и его губы скривились в усмешке. — Так а фраерок этот чо в итоге?

— В больничке, — доложил Баклажан, закусывая куском черного хлеба с салом. — Лепилы починили, лежит в местной лобненской.

— Ни хера никто ничо сделать ровно не может, — цыкнул лениво Никита, раздумывая. Он покрутил в пальцах рюмку, разглядывая игру света на гранях, и добавил, уже принимая решение: — Завтра смотаетесь в Лобню, в больничку. Жалом поводите, чо да как.

Бульбаш понятливо кивнул и, чуть наклонившись к боссу, провел большим пальцем поперек горла — жест не оставлял сомнений.

— Если тихо…

— Только тихо, — строго перебил его Журик, и в голосе его послышался металл. — Лучше подушкой придушите, чтоб будто сам копыта отбросил. Нам палево не нужно.

Бульбаш понимающе кивнул и откинулся на спинку стула, а Журик довольно улыбнулся краешком губ, снова беря в руку рюмку. Разговор был окончен, и настроение у него явно улучшилось.

— Ну чо, басота? Погуляем? — бросил он весело и, одним ловким движением внешней стороны ладони покатил рюмку в сторону Баклажана. Мол, наливай.