5 декабря 1988 года, г. Долгопрудный, Святослав Степанович Григорьев

После разговора с братом пришлось возвращаться назад в дом. За всеми этими разговорами я совершенно забыл, что вечером еду забирать партию водки у кента Майора — Ивана Андреевича. Пятьдесят ящиков едва ли влезут в нашу с Чижом «копейку». Да не влезут даже приблизительно, чего уж? А потому пришлось договариваться на вечер с братом, чтобы одолжил мне водителя и буханку. В конце концов, водка — это общее дело, и процент с её продажи имеет в том числе и он.

Договорившись с братом, я потопал к Черному. Ведь не в гараж же мне водяру сгружать? Паша споро написал мне адресок их склада и, уточнив время, пообещал, что предупредит сторожа о нашем приезде.

— Слушай, Слав, а ты не боишься, что менты могут тормознуть? — задал урка крайне резонный вопрос. Он почесал задумчиво щеку, потом выдвинул ящик стола, покопался там какое-то время и извлёк несколько пустых накладных с завода. Пустых-то пустых, но с печатями и подписями. Как пояснил мой компаньон, такие он берёт всегда с запасом — для собственных перевозок.

Сомневаюсь я, конечно, что вечером нас кто-то тормознёт. Да и ехать недалеко. Но едва ли буханка вместит сразу все пятьдесят ящиков, а значит, ходок будет как минимум две. А там — чёрт его знает, как обернётся. Лучше быть готовым ко всему. Я сунул накладные во внутренний карман аляски, и протянул Черному руку.

Распрощавшись с Пашей, я наконец сел в машину к заждавшемуся меня Чижу. Хлопнула дверца, из выхлопной трубы повалил пар, и «копейка» послушно тронулась с места. Когда машина покатила по припорошённым тут и там снегом улицам Долгопрудного, я вспомнил ещё об одном моменте. Сокол ведь предлагал съездить и приобрести японку — Nissan Laurel. Только вот когда всё закрутилось с Митяем, и у меня, и по ходу у Сани — эта договорённость вылетела из головы. А зря. Дела надо доводить до конца. Японка в наши дни — тачка полезная. Даже пустив её на запчасти, можно остаться в плюсе по деньгам. Только вот я пока решил тачку придержать.

Нет, оформлять я её не буду. Но легализовать надо. Из памяти прошлой жизни всплыл даже простой, но элегантный способ. Находишь левые номера, сняв их с какой-нибудь брошенной старой тачки. Прикручиваешь на иномарку. А в ментуре за небольшой гешефт делаешь через знакомого сотрудника справку о том, что документы на такую-то машину с такими-то номерами были украдены. Всё — катайся с этой справкой сколько хочешь, только даты в бумажке обновляй. Тем более и мент у нас прикормленный есть, тот что помог с поиском Губы.

В будущем же как? Когда кругом компьютеры — вбивает мент в базу номера, и у него весь расклад по машине. А так, остановит в городе сотрудник — как он проверять будет, что номера не от японки? А справка-то вот она, настоящая.

Так что будет у меня тачка, которая никак не связана со мной. Её всегда можно использовать для дела, и даже при острой необходимости — бросить. В общем, удобно. Правда, много на ней всё равно не поездишь — до первой поломки. Детали и мастера заманаюсь на такую искать. Но именно об этом я и хотел поговорить с летчиком Сокола. Раз он смог загнать в грузовой самолёт целую машину — значит, летает давно и имеет хорошие отношения с чекистами. А там, где одна тачка, будет и вторая. Лишь бы валюта была в нужном объёме.

Выгрузившись из машины, поднялись домой. Неспешно перекусили в компании дежурившего на хате Пельменя — Чиж как обычно, голодным волком уплетал всё, что попадалось на глаза. Ну а потом завалились втроем на диван смотреть телек. Дел прямо сейчас у меня особых не было. На буханке за мной заедут в половине восьмого, так что можно было побездельничать какое-то время.

Хотя…

— Часок отдыхаем — и пойдём побегаем, Серега. Если есть возможность, надо держать форму! — ткнул я в бок сидящего рядом Чижа.

Парень резко поскучнел, скривился, будто я предложил ему съесть лимон без сахара.

— Слав… Ну может, завтра? — протянул он жалобно, но я только покачал головой.

Повалявшись какое-то время, я заскучал. Надел тапки и двинул в подъезд — наверх, к Люде. Завтра успею телек насмотреться, пока буду ждать звонка из ресторана по поводу Гии. Очень надеюсь, что грузин не таскает с собой повсюду Журика как собачку на привязи. Мне нужна была беседа тет-а-тет. То, что я планировал рассказать Вору, точно нельзя было озвучивать при его компаньоне. А расскажу я ему такое… в общем, мужику должно понравиться.

Черт, и как же все таки неудобно жить во времена без сотовых! Да черт с ним с мобилами, пока даже пейджеров не было. Вот не явится Гия завтра в «Кавказ» и что? Весь день на смарку.

— Привет, Слав! — открыла дверь Люда и, увидев мой прямой взгляд, слегка стушевалась. Щёки её порозовели, она отвела взгляд и поправила прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка.

— Привет! — я зашёл внутрь и приобнял женщину за талию, прижал к себе. — Ну, ты как?

— Слав… Не надо, — тихо и нервно прошептала она, оглядываясь через плечо в сторону коридора. — Там Юля в спальне.

— Ладно! — я отступил на полметра, примирительно выставив перед собой ладони. — Я чего зашёл? Что насчёт списка, о котором мы говорили? Что покупать в Финляндии?

— Так ты правда… Сейчас! — на секунду на лице Люды промелькнуло удивление, но она быстро взяла себя в руки и юркнула в коридор.

Через минуту вернулась с бумажкой из тетрадки в клетку и протянула мне.

— Вот! Тут джинсовая ткань, синяя, если есть — тёмно-синяя, плотная. Молнии металлические, для… — она стрельнула глазами мне в сторону паха, отчего на щеках её снова появилась краска, — ну, ты понял. Пуговицы металлические — латунь или медь. Заклёпки для карманов. Ещё можно значки. Если иностранные — брать буду влёт! — Люда задумалась, потом внимательно посмотрела на меня снизу вверх: — Так ты и правда можешь достать это? Я сперва не поверила.

— А раз не поверила, чего решила список написать? — я помотал бумажкой в воздухе и ухмыльнулся.

— Ну, ты же сказал составить список. Вот я и составила, — пожала она плечами. — Там ещё нитки крепкие, ткань для карманов, этикетки и нашивки. По возможности, конечно. Но это можно и в Москве достать.

— Понял! — пробежавшись глазами по списку, я сунул его в карман. — Ладно, раз Юлька дома — пойду. Но ты заходи, если будет скучно. Хорошо? — я подмигнул женщине, выходя наружу — благо входная дверь была лишь прикрыта.

Люда неуверенно кивнула, и я засеменил вниз, к себе. Её нерешительность и стеснительность меня забавляли. На мой взгляд, выглядело это очень мило.

А оказавшись на своей лестничной клетке, я застал картину маслом. Леха Шульц в тёплой куртке, стоя ко мне спиной, поднимал левую руку к моему звонку, а на правом плече его висело худощавое тело в одних носках, смотрящее в мою сторону тощей задницей.

— Это ещё что за «люди в Голливуде»? — подал я голос, пытаясь понять, кого мне притащил Шульц под вечер.

— А?— Леха удивлённо повернулся, но, увидев меня, выдохнул с облегчением.

Ну а я понял две вещи. Первая: тело громко храпело, а значит, Шульц притащил мне точно не труп — что конечно слава богу. Вторая: этим телом являлся никто иной, как Лазарь Моисеевич Шапиро.

— Тут такое дело, Слав, — Леха кивнул в сторону своей поклажи и слегка двинул плечом, чтобы я оценил тяжесть ноши. — Вот!

— Что «вот»? — недоуменно спросил я, а потом махнул рукой: — Ладно, открывай дверь — незапертно. Соседям, пожалуй, рассказывать всё необязательно.

Леха согласно кивнул, развернулся и потянул за ручку.

5 декабря 1988 года, г. Долгопрудный. Здание Горисполкома .

Кабинет председателя горисполкома встретил Александра Александровича Подшибякина сухим жаром батарей и густым, почти осязаемым запахом табачного дыма. Серые клубы слоями висели под высоким потолком, смешиваясь с нагретым воздухом, отчего дышать в кабинете было тяжело.

Павел Лаврентьевич Трусов стоял у окна, отвернувшись к заснеженной площади, что расстилалась перед зданием городского совета. На нём были серые брюки и белая, идеально выглаженная рубашка — но даже через ткань угадывалось напряжение, сковавшее плечи первого человека в городе. Сигарета в его пальцах тлела, выпуская тонкую струйку дыма, и он то и дело подносил её к губам, хотя табак, казалось, уже потерял для него вкус. На широком подоконнике стояла стеклянная пепельница, до краёв забитая окурками, — и это в то время, когда рабочий день едва перевалил за середину.

Серый пиджак председателя висел на спинке кресла, галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Для человека, который обычно даже в собственном кабинете выглядел так, будто через пять минут ему предстояло выступать перед областным начальством, вид у Павла Лаврентьевича был откровенно паршивый. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, а в уголках губ затаилась горькая, нервная складка.

— Закрой дверь, Сан Саныч, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто он не спал уже несколько ночей подряд.

Подшибякин закрыл. Щелчок замка гулко разнёсся по кабинету.

— Присесть-то можно?

— Садись.

Прокурор опустился в кресло для посетителей, положил на стол кожаную папку и внимательно посмотрел на хозяина кабинета. Тот по-прежнему стоял к нему спиной, уставившись в заснеженное окно.

— Давно не заходил, — хмыкнул Трусов, наконец повернув голову. Он выпустил изо рта длинную струю дыма и снова отвернулся к стеклу. — Что? Проверяющие окончательно уехали?

— На днях, — ответил Подшибякин. Он поёрзал в кресле, устраивая грузное тело поудобнее. — Сегодня с утра бумаги досылали. Теперь вроде как всё спокойно. Формулировки терпимые. Считай, обошлось.

Трусов резко повернулся от окна. В его глазах, красных, воспалённых, полыхнула такая злоба, что Подшибякин невольно подобрался. Председатель сделал несколько шагов к столу, тяжело ступая, и рухнул в своё кресло, откинувшись на спинку. Несколько секунд он смотрел на прокурора в упор, будто пытаясь заглянуть ему в душу, а потом резко выдвинул ящик стола и достал графин с коричневой жидкостью.

— Обошлось? — переспросил он, наливая в бокал щедрую порцию коньяка. — А дружок твой Милютин тоже так считает?

Он поднёс бокал к губам, но пить не стал — замер с ним в руке, глядя на Подшибякина поверх стеклянного края.

— Его же вышвырнули с должности как шавку на улицу.

— Не преувеличивай, Паша. Михаил Дмитриевич двадцать пять лет в органах. Ушёл на заслуженную пенсию отдыхать.

— Ага! — фыркнул председатель и, наконец, сделал жадный глоток. Не закусывая и даже не морщась. — Не уверен, что будь он сейчас здесь, то согласился бы с твоей формулировкой. — Он поставил бокал на стол. — Хотя тебе, наверное, всё равно? Кому не плевать на мнение пенсионера?

Трусов затянулся, докурил сигарету почти до фильтра и тут же раздавил её в пепельнице, с силой вдавив окурок в горку пепла. Потом вынул из лежащей на столе пачки новую.

Подшибякин проследил за этим движением и поморщился.

— Ты бы окно хоть открыл. Здесь топор подвешивать можно.

— Не нравится — вон дверь.

— Да что ты завёлся-то с самого утра?

Трусов чиркнул спичкой. Огонёк дрогнул перед его лицом, на секунду подчеркнув глубокие тени под глазами и неестественную бледность кожи. Он затянулся, выдохнул дым в сторону потолка и только потом ответил:

— Я не завёлся, Сан Саныч. Я подвожу итоги. Очень неприятные итоги последних крайне тревожных недель.

— Вот как раз по итогам я и пришёл поговорить, — прокурор постучал пальцами по папке. — Проверка закончилась. Михаила меняют. Новый начальник ОВД будет не местный, я так понимаю — из Москвы. Человек приедет голодный, никого не знает, никаких договорённостей не понимает. Поэтому надо заранее решить, как дальше работать.

— Никак.

Подшибякин несколько секунд молча смотрел на председателя. В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как за окном шуршат шины редких машин по снегу.

— В смысле?

— В прямом. С прежними людьми работать больше не будем.

— С какими именно прежними?

— Не строй из себя дурака! — Трусов ударил ладонью по столу. Бокал с коньяком подпрыгнул, и коричневая жидкость плеснула через край, оставляя на полированной поверхности тёмное пятно. — С Хромовым и этим его Пашей Черным. Ни с одним, ни со вторым.

Подшибякин медленно откинулся на стуле. Спинка громко скрипнула под его грузным телом.

— Павел Лаврентьевич, я понимаю твои чувства…

— Ничего ты не понимаешь!

— Племянника не вернёшь, — продолжил прокурор, не повышая голоса. Он говорил ровно, спокойно, будто пытался успокоить разбушевавшегося ребёнка. — Но дела города на эмоциях не решаются.

— Дела города? — Трусов коротко, зло рассмеялся. — Ты пришёл мне вот эту ерунду на уши развесить? Мы с тобой прекрасно знаем, что за дела решает Хромой. И кто он есть такой «по жизни»!

— Так это всех нас касается, — сухо поправил Подшибякин. — А значит, и города.

— Вот только городу от него в последнее время одни трупы!

Председатель вскочил из-за стола, чуть не опрокинув кресло. Оно с глухим стуком ударилось о стену, но Трусов даже не обернулся. Он прошёлся по кабинету — от стола до шкафа и обратно, — и каждый его шаг звучал как удар молота. Остановился у шкафа, развернулся и ткнул сигаретой в сторону прокурора.

— Сначала его сын моего племянника втягивал во всякое непотребство. Потом к нам в город приезжают балашихинские. Потом пальба, взрывы, пожар в посёлке. После этого бойня на даче, где погибает мой родной племянник! Потом Москва присылает проверку. Милютина снимают. Ты еле удержался. Я два раза в Москву ездил объяснял, почему в городе с населением меньше ста тысяч люди дохнут пачками, как в этом… ихнем… в Чикаго!

— Не преувеличивай.

— Я преувеличиваю⁈

Трусов с силой затянулся. Закашлялся — глухо, надрывно, схватившись за грудь свободной рукой, — но сигарету не выбросил. Выдохнул, прокашлялся и продолжил, уже тише, но с той же ядовитой злостью:

— Мой племянник в земле, Сан Саныч. Молодой пацан! Да, дурак. Да, не идеальный. Но кто должен был смотреть за ними? Кто обещал, что всё под контролем? Хромов! Он втянул мальчишек в свои дела, он прикрывал их выходки, он наплодил вокруг себя врагов. По его вине всё и случилось.

— Паша, ты преувеличиваешь. И потом, ты ведь сам был не против?

— Был! Но больше не буду!

Подшибякин вздохнул и положил папку на край стола. Мягко, но решительно.

— Хорошо. Что ты конкретно предлагаешь делать дальше?

— С Хромовым и его прихвостнем дел мы больше не имеем.

— Предположим, что так. Мы сообщаем Хромому, что больше не хотим иметь с ним дел. Что дальше?

— Дальше он уходит из города.

— Куда?

— Куда хочет.

— А его люди?

— Туда же.

— А рынки? Водка? — Подшибякин с опаской покосился на дверь, будто за ней могли стоять посторонние уши. — И всё остальное? Кто на хозяйстве следить за всем будет?

— Найдём другого.

— Кого?

— Найдём. Ты же прокурор? Вот и найди замену.

— Ты не понимаешь, что так это не работает, — недовольно посмотрел на Трусова Подшибякин. К лицу его прилила кровь — видимо, поднялось давление. Он вытер платком вспотевший лоб и продолжил: — Нельзя просто взять и достать из кармана человека, которому можно было бы доверять в столь щепетильном вопросе.

Прокурор поднялся, подошёл к столу и опёрся о него ладонями. Столешница прогнулась под его весом.

— Паша, у Хромого десятки людей. Связи в Москве. Его оттуда поставили. — Подшибякин ткнул коротким пальцем куда-то вверх, в потолок, за которым угадывались столичный криминалитет. — Полгорода ему платит. Ты не сторожа с проходной увольняешь. Если мы начнём его выдавливать, он может упереться. А посадим — так он, не дай бог, запоёт соловьём. И поверь, нам с тобой это точно не надо!

Трусов замолчал. Сел обратно в кресло, поправил его, придвинулся к столу и уставился в одну точку на столешнице.

Подшибякин почувствовал, что попал в цель, и продолжил уже мягче:

— Ты думаешь, у меня к Хромому любовь? Да я бы его сам с удовольствием больше не видел. Вот этими руками посадил. Но система работает, пока все знают правила. Михаила сейчас уберут. Придёт новый человек. Если ещё и Хромого тронуть, город останется без управления снизу. Полезут молодые, а может, и шушера из соседних городков. Воры пришлют смотрящего. Начнут делить рынки и кооператоров. Ты представляешь, какой хаос может случиться?

— Саныч, — Трусов поднял глаза на собеседника и твёрдо, чуть ли не по слогам произнёс: — Я работать с Хромым не буду. Делай что хочешь, но чтоб ни его, ни Черного я на пушечный выстрел не видел. Я доходчиво говорю?

— На это нужны месяцы.

— Значит, начни сегодня.

Подшибякин рыкнул что-то под нос, убрал руки со стола и посмотрел на Трусова тяжёлым взглядом.

— Ты совершаешь большую ошибку, Паша.

Трусов молча налил в бокал ещё коньяка, сделал глоток, поморщился от горечи и посмотрел на Подшибякина поверх стеклянного края.

— Неделя, — произнёс он уже тише. — Передай им: неделя, чтобы свернуть дела и уйти из города. Найдёшь человека, с которым можно работать — будем работать. Ну а нет…

— Что — «если нет»? Паша…

— Хватит меня уговаривать! — председатель опять сорвался на крик. Он ударил кулаком по столу, и на этот раз бокал опрокинулся, разливая коньяк по бумагам. Трусов даже не взглянул на лужу. — Я решение принял! Хромова и Черного в городе не будет. Никогда. Я с ними больше за один стол не сяду и ни одной копейки в моём городе заработать не дам.

Подшибякин недовольно прищурился.

— Вот даже как? В «твоём» городе?

Трусов понял смысл вопроса и зло дёрнул щекой.

— Именно так.

— Хорошо, — кивнул прокурор.

Он взял папку, развернулся и, уже двигаясь к выходу, бросил через плечо:

— Но если что — я тебя предупреждал, Паша.