5 декабря 1988 года, г. Балашиха, Владимир Александрович Фетисов (Футболист)

С кладбища вернулись только к обеду, промерзшие и усталые. Декабрь в этом году выдался не то, чтобы злой, но вот декабрьский ветер, ветер на пустыре кладбища пробирал даже сквозь куртки и шубы. Благ копали не сами — а мужики из районного бюро ритуальных услуг. Вова лично занес кому надо, не жмотясь. А мужики оттуда своё дело знали туго и без лишних разговоров выдолбили яму загодя. Гроб Вова заказал не абы какой — натурально дуб, с латунными ручками и бархатной обивкой внутри, самый дорогой, что нашёлся в конторе. Не по чину было хоронить старшего, да еще и друга детства, в дешёвом ящике, перед районом опять же стыдно, да что районом — перед городом! Следом за катафалком тянулась целая вереница венков — от пацанов с их улицы, от соседних дворов, от каких-то шапочных знакомых, что прибились в последний момент, лишь бы отметиться, от некоторых бригад из города (но далеко не от всех, и это Вова заметил и запомнил). Один венок, самый большой, с алой лентой «Лехе от брата», Вова заказал отдельно, от себя лично.

Ржавого схоронили рядом с отцом, на старом участке. Народу пришло прилично — весь район Поле Чудес, считай, отметился, кто по делу, кто просто поглазеть. Заметил Вовка и потрепанную копейку с двумя характерными кадрами внутри с фотоаппаратом. Менты.

После кладбища близким кругом пацанов и родни потянулись в ресторан при кинотеатре «Октябрь» — как иначе, помянуть-то надо по-людски. Столы сдвинули в длинный ряд буквой «Т», на кутью да блины никто особо не налегал — куда охотнее шла водка да разговоры вполголоса о погибшем.

Сам Вовка сидел во главе главного стола. Мать Лехи, тётя Валя, чуть дальше и немного сбоку, в чёрном платке, окружённая заплаканными родственницами — какими-то тётками, сёстрами, что понаехали чуть ли не со всей области, стоило разнестись вести. Женщина за эти дни будто усохла, постарела разом лет на десять — щёки впали, руки мелко дрожали, когда она подносила рюмку к губам, делая аккуратные мелкие глотки. Время от времени со стороны её стола доносился надрывный всхлип, а то и в голос — какая-то из тёток начинала причитать, раскачиваясь, поминая покойного то ласковым именем из детства, то жалуясь на злую судьбу, забравшую сына раньше матери. Вовка время от времени смотрел на тётю Валю и сам мрачнел лицом, каждый такой взгляд — как ножом по сердцу полоснули.

По бокам от Вовы сидели ближние, по правую руку — угрюмый, как всегда, Саня Нос, по левую — Федя Чалый, черноволосый боксер лет двадцати пяти с кустистыми бровями. Парень — чемпион Москвы, пользовался в бригаде большим авторитетом, чуть меньшим, чем у Футболиста, конечно. Еще левее наворачивал блины с икрой вертлявый Толя Татарин, уже слегка покрасневший от выпитого, но не хмельной, а скорее взвинченный. Были рядом и еще несколько уважаемых на районе пацанов.

— Помянем, — буркнул Нос, разлив по стопкам. Все молча выпили, не чокаясь. Закусили чёрным хлебом.

Где-то за спиной снова всхлипнула одна из тёток, и звук этот, тонкий и режущий, на секунду перекрыл гул мужских голосов. Татарин поморщился, дёрнул щекой, но промолчал.

Говорить с пацанами было особо не о чем — все оговорили еще третьего числа вечером, на следующий день после смерти Лехи, когда менты поутихли и перестали дергать пацанов одного за другим на допросы. Вова Футболист занял место Ржавого. В ближайшее время ему предстояло съездить в тюрьму в город Калинин, где чалился их старший Американец и получить подтверждение нового статуса. Но Федя Чалый и другие уважаемые ребята понимали — что это формальность, по сути, Футболист после гибели Хавчика и был главным в бригаде, именно он собирал деньги с точек и рынка, часть из которых передавалась адвокату Американца. Именно Футболист держал контакт с районной администрацией и ментами.

Вова медленно обвёл взглядом стол.

— За Леху. Хороший был пацан. Жалко, — сказал он ровно, без надрыва, и выпил залпом.

Стол загудел, поддержал тост. Вова отставил стопку, откинулся на спинку стула и позволил себе на секунду прикрыть глаза. Тяжесть в груди никуда не делась — что ни говори, а двадцать лет бок о бок не выкинешь, как исписанную тетрадь. Но сомнений в том, что дальше, у него не было ни на грамм. Кто-то же должен был город на себе держать. И раз уж так вышло — пусть будет он.

Посидев ещё немного, послушав, как соседи по столу перемывают косточки покойному — каким Леха был буйным, но своим, — Вова поднялся, буркнул Носу с Татарином «сидите, я щас», и не спеша двинулся вдоль столов, здороваясь то с одним, то с другим, пожимая руки, принимая соболезнования.

За крайним столом, у самого окна, в одиночестве сидел Лёнчик — невысокий, щуплый парень, известный как кореш Осипа, вечно тёршийся рядом с ним по дискотекам да гаражам. Сегодня Лёнчик выглядел совсем потерянным — бледный, дёрганый, водку в стопке не столько пил, сколько мочил в ней губы. Старался не смотреть по сторонам, откуда ему в спину и в бок то и дело прилетали как удары стилетом острые косые взгляды присутствующих. Все знали, что он друг убийцы Ржавого.

— Здорово, — Вова опустился на свободный стул рядом, приобнял парня за плечо по-дружески. — Ты чего смурной такой? Чего не выпиваешь?

— Да так, — Лёнчик дёрнул плечом, отводя глаза, — слушай Вов, ну не мог Осип вальнуть Леху. Не мог…

— Я тоже в это не верю, не кипешуй, — кивнул Вова, разливая по новой. — Но выяснить нам кто это сделал надо, — он понизил голос, наклонившись ближе, — а потому мне с Осипом так и так надо поговорить, узнать кто гад на самом деле! Давай помянем, — Вовка поднял рюмку и Ленчик слегка приободрившись поддержал старшего. Выпили. Продышались.

— Скажи. Не звонил он тебе? Ну, с тех пор как пропал?

Лёнчик как-то весь сжался, замотал головой чуть резче, чем следовало бы.

— Не, Вован. Ей-богу, не звонил. Я и сам весь испереживался. Мусора вон по всему району шастают, спрашивают у всех подряд. Меня уже дважды дергали.

Вова внимательно посмотрел на парня — пару секунд, не больше, — но ничего подозрительного в бегающем взгляде не углядел. Обычный испуг, не более того.

— Ты вот чо, — Футболист похлопал Лёнчика по плечу, — если объявится, позвонит там, весточку какую передаст — сразу мне маякни. Понял? В любое время дня и ночи.

— А ты…? — Лёнчик не договорил, поднимая глаза, в которых мелькнула настороженность.

— Слушай сюда Лёнчик, нам надо узнать у Осипа, кто это сделал. Заодно подогреть его филками, ему же схорониться надо, менты с него в ближайшее время не слезут, — Вова улыбнулся и ободряюще сжал плечо товарища, но глаза остались холодными. — Просто помочь парню хочу. Он ж не со зла убежал, перепугался по ходу спьяну, дело молодое. А там он наколку даст на гада — мы и с ментами может замнем. Врубаешься?

— А… ну, — Лёнчик неуверенно кивнул, — скажу, конечно. Если объявится.

— Вот и молодец, — Вова поднялся, ещё раз хлопнул парня по плечу, уже тяжелее, с намёком, — гляди, не забудь. Свои своих не бросают.

Он отошёл от стола, оставив Лёнчика сидеть с бледным лицом и недопитой стопкой, а сам неспешно двинулся обратно — туда, где его дожидались Нос с Татарином, и где, по сути, теперь и было его законное место.

5 декабря 1988 года, г. Москва — Люберцы, Лазарь Моисеевич Шапиро

От Котова Лазарь вышел мокрый и вымотанный, будто не в кабинете сидел, а вагоны разгружал. Посидев в кабинете и бездумно попялившись какое-то время в монитор компьютера, отвлекаясь лишь на кофе с коньяком, где непосредственно кофе становилось всё меньше, а алкоголя, напротив, — всё больше, Лазарь решил отправиться домой. Привычный водитель сегодня, как назло, отпросился — то ли к тёще, то ли ещё куда, поэтому за руль «Волги» усадил Лёшу Шульца, благо не впервой, а молодой пацан садился за баранку с большой охотой — ну конечно, где он ещё порулит целой «Волгой»? Лазарь тихо буркнул — домой, мол, вези, — и завалился на заднее сиденье, обмякший и опустошённый, прижимая к груди полупустой портфель.

Мысль о доме грела — там Роза, там привычные стены, там можно перевести дух, принять душ, переодеться в сухое наконец. Но чем дальше ехали, тем меньше идея появляться перед женой в таком виде — взмокший, бледный, с трясущимися руками, да ещё и под лёгким шофе — казалась ему привлекательной. Роза сразу всё увидит по лицу, начнёт причитать про давление, требовать рассказать, что случилось. А что он мог ей сказать? Решительно ничего, что касалось бы её милых женских ушек.

Со Славой тоже вопрос, который надоедливой мухой крутился в голове, не давая покоя, — с одной стороны, молчать нельзя, и вообще, желательно ехать к парню и решать, что делать с возникшей проблемой. А с другой — а если Слава решит помочь не просто так? Задача парня —оберегать Лазаря от грубой силы и наездов, но тут пацан может решить, что это чистый «косяк» старого бедного еврея, и за помощь стребовать увеличение процента. Мысль о подобном резала мужчину без ножа.

— Лёша, погоди-ка, разворачивай, — хлопнул он парня по плечу где-то на полпути, — не хочу я домой сейчас. Надо таки посидеть где-нибудь, в себя прийти. А то Розочка увидит меня в таком состоянии — и отправится к дедушке Аврааму на тот свет раньше положенного.

Лёша особо не спорил — начальству виднее, только уточнил, куда везти. А вот с этим у Лазаря была загвоздка — по ресторанам он сроду не хаживал, больше работал. Где-то недалеко была «Русь», куда они заезжали со Славой. Но туда ехать с души воротило — слишком много неприятных воспоминаний было связано с тем местом, да и не его то была атмосфера. В свой район, в Новогиреево, тоже смысла не было соваться — считай, уже дома, весь резон затеи пропадал.

По дороге решил нырнуть в Люберцы, где глаз старого еврея и зацепился за свежую вывеску — кооперативное нечто, не то кафе, не то ресторанчик, из тех, что теперь как грибы после дождя вырастали по всей области. Но выглядело вроде прилично, да и название смешное — «Огонёк».

— Вот сюда давай, — махнул рукой Лазарь. Лёша притормозил, припарковал «Волгу» и пошёл за кооператором следом.

Уже внутри Шульц как обычно занял небольшой двухместный столик сбоку, ближе ко входу — чтобы весь зал был почти как на ладони. Заказал себе чаю, дабы пустым не сидеть. А вот Лазаря Моисеевича тут же взял в оборот приветливый официант. Молодой парень в чёрных брюках и белой рубашке поприветствовал гостя и проводил вглубь затемнённого помещения, усадив за столик, накрытый скатертью, на котором пока лишь стоял одинокий светильник с красивым красным абажуром небольшого размера. Вручил меню.

Сделав заказ, мужчина стал с интересом обводить взглядом прямоугольное пространство ресторана, которое сейчас было практически пустым, пока не споткнулся о симпатичную девушку лет двадцати пяти в довольно фривольном жёлтом платье, что сидела за барной стойкой. Та поймала взгляд мужчины, смущённо улыбнулась и отвела глаза. А минут через пять, когда Лазарь уже выпил пятьдесят грамм коньяка из графина и приступил к поеданию антрекота, над его ухом раздался голос:

— Извините, пожалуйста. Я вижу, вы тут тоже одни? — Лазарь поднял глаза и в полутьме кафе увидел лицо той самой девушки, на котором выделялись огромные васильковые глаза с чёрными длинными ресницами. — Не поймите меня неправильно, договорились посидеть с подругой, а её всё нет и нет. Может, поскучаем вместе, если вы никого не ждёте?

— А…? — Лазарь слегка замялся, и то правда — подобное с ним не происходило много лет, если вообще когда-либо происходило, чтобы девушки сами проявляли интерес и подходили с ним познакомиться. — Конечно, присаживайтесь.

— Простите ещё раз, так неудобно. Я Рита! — девушка присела и протянула ладошку через стол, которую Лазарь немедленно пожал, тоже представившись, а девушка продолжала щебетать: — А я жду её и жду, и так глупо себя чувствую. Мы ведь должны были мой день рождения отметить, тихо, вдвоём посидеть. А её нет и нет. Она такая необязательная, ужас.

— Так у вас сегодня день рождения? — удивлённо посмотрел на новую соседку по столику мужчина. — Так чего ж мы? Молодой человек, вы не могли бы таки подойти? — Лазарь повернулся к имениннице и спросил: — Вино предпочитаете или таки шампанское? Я угощаю, и даже не спорьте!

— Ну что ж, если вы настаиваете… — Лазарь Моисеевич, конечно же, настаивал. Пара выпила, общаясь о том о сём. Алкоголь придал мужчине уверенности, и в какой-то момент тот из кооператора превратился практически в Дон Кихота, похваляясь своими подвигами, правда, в области коммерции. Как-то очень быстро первый графинчик закончился, и официант принёс Лазарю Моисеевичу ещё один, на триста, и вот после него мужчина совершеннейшим образом почувствовал себя пьяным.

— Лазарь Моисеевич, да вы совсем расклеились, пойдёмте на воздух, проветритесь, — раздался девичий голос где-то над ухом. Дальше Лазарь помнил отрывками: вот он куда-то идёт, приобнимая девушку, вот они уже одетые на улице, вот он строго говорит Лёхе, что они с Ритой едут в гости и его услуги ему больше сегодня не нужны. Потом такси и темнота…

Лёха Шульц сперва даже порадовался за своего босса, который очень ловко зазнакомился с красивой молодухой. Та присела за столик шефа и, весело смеясь, о чём-то болтала с мужчиной, а Шульц примерял на себе, прикидывая — смог бы он вот так запросто общаться, выпивая с малознакомой красоткой? Прошло, наверное, всего минут сорок, прежде чем Лазарь из весёлого и активного резко стал пьяным и клюющим носом в тарелку. Рита что-то сказала мужчине, помогла ему подняться и заплатить по счёту, после чего парочка отправилась на выход, предварительно заглянув в гардероб. Едва поспевая за боссом, Шульц вывалился на свежий воздух, по дороге накидывая на плечи куртку. Однако появление парня девушку не порадовало. Зыркнув на Шульца злобно, девчонка проворковала на ухо Лазарю:

— Лазарь! Скажи своему водителю, что мы сами доедем. На такси.

— Лёша, — не поднимая слипающихся глаз, промычал Лазарь, — мы сами. Едь домой!

Лёха ехать домой не стал, заподозрив что-то неладное. Сел за руль хозяйской «Волги» и двинул за «Москвичом»-2140, который дежурил у ресторана и в который загрузилась парочка.

Какое-то время они просто ехали по прямой. Но на перекрёстке машина с характерной для такси канареечной окраски резко ускорилась и пролетела перекрёсток на жёлтый сигнал светофора. Выругавшись, Лёха ударил по тормозам, вглядываясь сквозь лобовое стекло в поток машин и пытаясь уследить за уплывающим из его рук такси. Однако преследуемая машина, проехав сто метров по прямой, неожиданно свернула направо, к жилым многоэтажкам, и скрылась в арке восьмиэтажного дома.

Дождавшись, когда включится зелёный, парень ударил по газам и, громко взвизгнув колёсами, понёсся по следам исчезнувшего «Москвича». Свернул к домам, нырнул в арку и оказался в прямоугольном дворе, окруженным четырьмя одинаковыми домами. «Москвича» было не видать, однако на одной из лавочек, через три подъезда от Лёхи, лежало тело. Лазарь Моисеевич — без пальто, в штанах, рубашке и босой, в одних носках. Лёха дал газу, подъехал и вылетел пулей из авто, немедленно проверяя пульс. Живой!

— Лазарь Моисеевич! — Лёха подёргал мужчину за плечо, но тот никак не отреагировал, только начал громко храпеть.

— И чё делать? Чёрт! — Шульц открыл заднюю дверцу «Волги» и отнёс туда своего шефа. Вернувшись за руль, он какое-то время сидел и смотрел через лобовое стекло сквозь вечернюю тьму на то, как люди неспешно возвращались с работы домой. Задрав рукав характерным движением, парень глянул на часы — точно, семь вечера. Везти к тете Розе шефа в таком состоянии — гарантированно подставить. Да и что-то надо было делать с произошедшим инцидентом.

Ладно, — вздохнул Шульц, — поехали сдаваться Славе в Долгопу.