4 декабря 1988 года. г. Лобня. Святослав Степанович Григорьев

В Лобню мы с Чижом добрались быстро. Декабрьское солнце, низкое и бледное, время от времени пробивалось сквозь рваную неровную пелену облаков. Снега почти не было — только редкие грязные пятна у обочин, вперемешку с жидкой грязью. Температура колебалась от нуля до небольшого минуса. Город казался почти вымершим, что неудивительно — середина рабочего дня, люди на работе. Однако нам повезло встретить пару прохожих, которые подсказали, где находится городская больница.

— Вроде бы она? — неуверенно спросил Чиж, когда я попросил его остановиться у неприметного серого здания в три этажа, больше похожего на старую школу или общежитие. Входная дверь была обшарпана, табличка с названием висела немного криво.

— Ага, на табличке же написано, — кивнул я, вглядываясь в окна первого этажа. Где-то за мутными стёклами угадывалось движение, но разглядеть ничего было невозможно. — В Лобне больница одна. Вряд ли Митяя могли куда-то ещё отвезти.

— И чё мне делать? С тобой? — Чиж заглушил двигатель, и машина, чихнув напоследок, затихла. В салоне стало тихо, только слышно было, где-то неподалеку залаяла собака

— Да сиди здесь. Чего врачей лишний раз нервировать? Я быстро, — я открыл дверцу и выбрался наружу. Холодный ветер тут же ударил в лицо, заставляя прищуриться и натянуть капюшон куртки поглубже. — Если через час не вернусь — скажи пацанам, пусть считают меня героем социалистического труда.

— Смешно, блин, — хмыкнул друг, поправляя сползшую на лоб кепку-восьмиклинку, но я уже хлопнул дверцей и зашагал к крыльцу.

Внутри больница встретила меня привычным советским антуражем времен Перестройки: облупленная краска на стенах, линолеум, местами отходящий от пола, деревянные скамьи в коридоре, на которых сидели несколько работяг с мрачными лицами, терпеливо ждущих своей очереди. Справа от входа располагалась регистратура — закопчённое стекло, за которым угадывалась фигура женщины в белом халате. Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то кисловатым — может из столовки?

Я подошёл к окошку и постучал костяшками пальцев по стеклу. Женщина не подняла головы, продолжая что-то старательно выводить в толстом амбарном журнале.

— Добрый день, — сказал я спокойным тоном. — Мне нужен Митяев Олег. Его ночью с ножевыми вроде бы доставили.

Женщина наконец подняла глаза. Лет сорока, усталое лицо, волнистые темно-рыжие волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Очки в простой оправе сползли на кончик носа. Она посмотрела на меня настороженно, будто заподозрила, что это я вчера воткнул в парня нож, а сегодня приехал к недобитку, чтобы завершить незаконченное дело.

— А вы, собственно, кем ему приходитесь? — спросила она немного нервно.

— Брат, — ответил я ровно. — Троюродный.

— Документы есть?

Я полез в карман куртки и достал левый паспорт, тот самый, что достал у люберецких на Рижском рынке. Раскрыл его на нужной странице и положил на стойку перед ней. Женщина мельком глянула, но брать в руки не стала — то ли лень, то ли еще какие загоны.

— Митяев ближе к ночи поступил, — нехотя подтвердила она. — Операция была. Сейчас в отдельной палате на карантине, на втором этаже. Только к нему пока нельзя.

Она замолчала, давая мне понять, что на этом разговор окончен, и вернулась к своему журналу.

— Девушка, мне бы хотя бы подняться, узнать, как он, — сказал я тоном обеспокоенного родственника, сознательно льстя ее возрасту. — У врача там или у медсестры? Может, надо чего — лекарства какие достать? Так я могу, если надо.

Глаза женщины с сомнением скользнули по моему лицу, на секунду в них мелькнула задумчивость.

— Второй этаж, — наконец решилась она. — Палата номер двенадцать. Сразу направо от лестницы, в конце коридора. Там его друг сидит, тот, что его привёз. У него всё и узнаете.

— Спасибо, девушка, в следующий приезд — с меня шоколадка, — обворожительно улыбнулся я, придав лицу максимально добродушное выражение, убрал паспорт и двинулся к лестнице.

Птицей взлетел по ступенькам, почти не касаясь их. Шаги гулко отдавались в тишине больничного коридора, нарушая сонное течение больничной жизни.

Длинный полупустой коридор тянулся вперёд, упираясь в глухую стену с плакатом «Здоровье — богатство народа». Справа — несколько дверей, плотно закрытых. Слева — стеклянное окно поста медсестры, за которым угадывалась женская фигура, склонившаяся над бумагами. А дальше, почти у самого конца коридора, на старом, продавленном секционном кресле с облупившейся краской сидел человек.

Сокол.

Я узнал его сразу, хотя выглядел он так, будто его переехал грузовик, а потом проехался по нему второй раз для верности. Та же куртка, что была на нём вчера, но сейчас она была расстёгнута, воротник сбит набок, из-под него виднелась мятый ворот серого свитера. Волосы растрёпаны, на щеках — серая щетина, а под глазами залегли тёмные круги, как у человека, который не спал больше суток и уже забыл, когда в последний раз ел.

Парень клевал носом, прикорнув прямо в узкой секции неудобного кресла, поджав под себя ноги и сложив руки на коленях. Он даже немного был похож на бомжа, случайно забредшего в больницу погреться. Я подошёл и сел в соседнюю секцию, которая противным скрипом отреагировала на мой вес. От шума Саня дернулся, открыл мутные глаза и уставился на меня в полной растерянности, будто не понимая, где находится.

— Слава? — голос его сел, был хриплым и глухим, как у человека, который не пил несколько часов.

— Я, — кивнул я, разглядывая его помятое лицо. — Как Олег?

— Да как, нна? — он шмыгнул носом, потом кулаком начал тереть правый глаз, пытаясь прогнать сон. — Прооперировали ночью, ща спит. На ИВЛ. Медсестра ходит вон, проверяет. Ему легкое пробили. Врач сказал, ништяк, что нож не вытащил. Иначе бы кабзда.

— Короче, жить будет?

— Ага, — кивнул Сокол, зевнул, прикрывая рот ладонью. — Только ща к нему нельзя. Типа карантин. После операции лучше не заходить. Мент тоже к нему завтра утром припрётся. С меня ночью вон подписку и объяснения взяли. — Он посмотрел на меня воспалённым глазом и хмыкнул. — Я ему сказал, что у рынка Митяя нашёл с ножом в боку и в больничку отвёз. Ничо умнее на ум не пришло.

— А на самом деле кто его? — внимательно посмотрел я на Сокола, чувствуя, что сейчас услышу историю, которая вряд ли понравится.

Сокол оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости чужих ушей, и понизил голос до шёпота:

— Жук, нна. — Он сглотнул и принялся рассказывать, что у них произошло, время от времени нервно облизывая сухие губы. Короче говоря, Олег слишком буквально воспринял мои слова, что «кризис» миновал, и решил немедленно «расслабить булки». Ну и… расслабил, блин.

Он рассказал, как они с Митяем двигались по делам, постепенно накидываясь. Как Жук ждал его у подъезда — с крайне подозрительным видом, по мнению Сокола. Как Саня ждал под окнами и услышал звук выстрелов.

— Говорил же я ему — без охраны никуда, — покачал я головой, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение. — И чё ты думаешь, Жук просто из-за ссоры взял и друга пошёл резать?

— Ну, Олег ещё его бабу чпокнул, но хрен его знает, нна. — Сокол пожал плечами, развёл руками. — Надо самого Олега спрашивать. Но сука эта явно пришла Олега гасить. По роже его видно было, что чо-то задумал. Я потому и не уехал — жопа чуяла, что хорошо это не кончится нна.

— А с телом что? — спросил я, кивая своим мыслям и отмечая про себя прозорливость помощника Митяя.

— Нормально всё. Хату и лестницу пацаны отпидорасили. Жука… нет больше. Оружие заныкали, нна. — Сокол понизил голос почти до шёпота. — Соседи, наверняка что-то слышали, а может, и видели. Но пока тихо. Может, пронесёт?

— Дай Бог. Но если что — я Митяю данные адвоката дал. Кулагин фамилия. Заедь к нему, и Митяю как сможешь скажи, чтоб без адвоката с ментами не говорил. Это Кулагин помог так оперативно ваших пацанов на волю вытащить. — Сокол кивнул, запоминая информацию, — Лекарства, деньги, продукты — что-то нужно?

— Неа! Какое-то говно в ампулах надо было, доктор сказал, я уже нашёл — притаранили ему пару часов назад пацаны. Забыл название, записывал где-то, — Сокол рассеяно похлопал себя по карманам куртки, — Ну и шприцы, бинты, так до кучи тоже привезли.

Я кивнул, и мы помолчали какое-то время. Тишина была тягучей, только где-то вдалеке слышались шаги медсестры да бульканье воды в батареях. Вроде самое страшного не случилось, а значит, всё, что не смертельно, — надо воспринимать как опыт. Только вот вынесет ли из случившегося Митяй какой-то урок? Крайне сомнительно. Однако, чего у Олега не отнять — так это удачи. Жив остался, и то хлеб.

— Завтра подъезжай короче, Слав. Потрындишь уже лично, — наконец прервал тишину Сокол. Зевнул, потянулся, хрустнув шеей. — Я ща пацанов дождусь и двину домой кемарнуть пару часов. Со вчера так и не спал.

— На счет пацанов, — вспомнил я важное, — собери тех кто принимал участие и что хочешь делай, но запрети языками трепать. По неопытности ляпнут, дойдет до ментов — в момент цепочку раскрутят до болтунов. Что дальше будет догадываешься?

— Поговорю, — со всей серьезной кивнул Сокол.

— Отлично. Если что потребуется — звони. У меня человек всегда на телефоне, найдёт меня быстро, — я поднялся на ноги и пожал руку Соколу. Ладонь у него была холодной и влажной.

Сидеть тут и ждать у моря погоды точно смысла не было. Я развернулся и двинул к лестнице, чувствуя на спине уставший взгляд Сокола.

Что это было — месть обиженного друга или чья-то более хитрая интрига? Думать об этом можно было до посинения. Только какой резон? Железных фактов на руках у меня не было. А если Олег что-то знает — расскажет уже завтра. Или не расскажет. Посмотрим.

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡=

В районе пяти часов, после моего возвращения из Лобни, в моей квартире собралась вся наша банда — Чиж, Пельмень и Гудрон. К слову, икру Пётр упаковал в холодильник и к продуктам не притронулся — ни к новым, ни к даже старым. Проявил, так сказать, ответственность.

Так как особых дел на вечер у меня не было, распускать парней просто так я посчитал делом не совсем правильным. Неудобно ведь как-то — у тебя полный холодильник ништяков, а ты близких не пригощаешь? Потому я усадил ребят за стол на кухне и выставил тортики из ресторана «Прага» (благо Пельмень их из холодильника выгрузил — им просто не хватало места). Один мы тут же порезали и стали употреблять под чаёк и кофе, сидя вокруг маленького кухонного стола, громко сопя и задевая друг друга коленками из-за тесноты. Вторая коробка гордо возвышалась на столешнице кухонного гарнитура, возле мойки, дожидаясь своей очереди.

Чайник то и дело закипал, пар клубился над кружками, а ложки звонко стучали о фарфоровые бока, когда кто-то из нас снова и снова отламывал себе по кусочку бисквита с шоколадным кремом. Гудрон, как обычно, молчал и философски жевал, изредка поглядывая в окно на серое декабрьское небо. Чиж, напротив, активно жестикулировал и рассказывал какую-то байку с очередной смены на дискотеке. Пельмень слушал, но больше сосредоточенно поглощал торт, явно навёрстывая упущенное за день из-за вынужденной голодовки.

Однако прямо по ходу весёлого чаепития в дверь раздался звонок — требовательный, настойчивый, не терпящий возражений.

— Серег, глянь в глазок, кто там! — попросил я парня, сидящего ближе всех к коридору.

Чиж вздохнул, с сожалением глянул на недоеденный кусок торта, облизал пальцы, поднялся и, вытирая руки о край спортивных штанов, подошёл к двери. Прильнул к глазку на секунду, и его лицо расплылось в удивлённой, но радостной улыбке.

— О! Там Юлька! Пускать? — обернулся он ко мне, и в голосе его послышалось предвкушение.

— Чижов! Я всё слышу! — раздался приглушённый, но отчётливый девичий голос с той стороны двери.

Я вздохнул. Не было у меня сил на выяснение отношений с соседкой, но и игнорировать её было бы глупо. В конце концов, живём мы в одном подъезде. Махнул рукой — открывай, мол, чего уж.

— Здорово, Юлька! — открыв дверь и немного дебиловато улыбаясь, поздоровался Серега с нашей бывшей одноклассницей.

— Хэллоу, Чижов! — надменно посмотрела на моего друга Орлова, поморщившись при виде его спортивного костюма, который явно не соответствовал её представлениям о приличном виде.

Она вошла, даже не дожидаясь приглашения, и её взгляд скользнул по прихожей с лёгким пренебрежением. А заметив меня за кухонным столом, она походкой от бедра, грациозно покачивая бёдрами, вплыла на кухню. Парни с интересом рассматривали её прикид: фиолетовые облегающие лосины, короткая юбка и модная синяя кофточка с широкими рукавами. Волосы уложены в высокий хвост, на губах — яркая помада. Сразу видно — девушка к приходу готовилась.

— Чижов! Выведи своих гопников, нам с Григорьевым поговорить надо! — ткнула девчонка куда-то в сторону лица Пельменя и покосилась на зашедшего за ней и громко сопящего Серегу.

— Да ты так говори, — весело подмигнул я Юльке и откусил кусочек «Праги», запив его чаем. — Тут все свои.

— Григорьев! — зло и немного истерично взвизгнула Орлова, топнув стройной ножкой в туфле-лодочке. Каблук глухо стукнул о старый линолеум. — Мне надо поговорить о случившемся утром! Ты что, не догоняешь?

— Ладно-ладно, не кричи, — поморщился я от её взвизга, как от зубной боли. Отставил чашку и повернулся к парням. — Пацаны, на минутку, лады?

Гудрон философски пожал плечами и, допив остатки чая, поднялся. Пётр же сделал то же самое, но ехидно ухмыляясь каким-то своим мыслям. Чиж вышел последним, бросив через плечо на прощание взгляд, полный тоски то ли по недоеденному торту, то ли по Орловой.

— Короче, Григорьев, — убедившись, что мы одни, начала менторским тоном соседка. — Больше, чтоб я тебя возле мамы моей не видела! Это понятно?

— Понятно, — кивнул я, продолжая спокойно отламывать ложкой кусочек торта. — Только это не тебе решать.

Юлька злобно запыхтела, сверля меня взглядом, который мог бы прожечь дыру в бетонной стене.

— Я всё сказала! — наконец выпалила она, переводя дыхание. — Я долго думала, как тебе свою вину искупить. И придумала…

— Поздравляю, — перебил я её, поднимая кружку с чаем. — Ещё что-то?

Девушка недовольно стрельнула в мою сторону глазами, но с завидной невозмутимостью продолжила, будто я ничего и не говорил:

— Короче! Ты же с братом будешь праздновать Новый год?

На этот вопрос я просто пожал плечами. До Нового года ещё надо было дожить, буквально. Так что об этом я просто не думал. Но девушка расценила мой жест как согласие и продолжила излагать свой гениальный план заглаживания моей «вины»:

— Мы пойдём с тобой на Новый год вместе! Типа мы парочка! Но это понарошку, понятно? — она снова внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции.

А что я? Я ей не мешал, продолжая орудовать чайной ложкой в тарелке с недоеденным кусочком торта.

— Короче, такой план. А дальше поможешь мне с Вовкой.

— Чем помогу? Свечку подержать? — хохотнул я, чуть не подавившись тортом.

— Ты дурак? — только у виска пальцем не покрутила девушка, разглядывая меня как какого-то дебила. — Скажешь ему, какая я хорошая и вообще вся положительная! Ясно? Тогда я подумаю над тем, чтоб тебя простить.

— Ясно, — покачал я головой, вздыхая одновременно и из-за наивности плана Юльки, и потому что тортик наконец закончился. Взяв тряпку, я начал вытирать руки, раздумывая, стоит ли продолжать этот цирк.

— Чего тебе ясно? Чего ты вздыхаешь? Почему ты стал… такой! — снова топнула ножкой девушка, яростно и шумно дыша ноздрями. Грудь её часто вздымалась под модной кофточкой.

— Вздыхаю, потому что план так себе, — отпив чая, пояснил я, глядя ей прямо в глаза. — Ну прикинь сама. Младший брат приходит на Новый год с девушкой. Хвалится, какая она у него хорошая. Ты точно думаешь, что Вовка такой мудак, что бросится отбивать у меня мою девушку? И потом, — я улыбнулся, видя, как её щёки начинают розоветь, — с чего ты взяла, что мне не с кем пойти на Новый год? Может, я маму твою хотел пригласить?

И это стало последней каплей.

— Гаааад! — девчонка взвизгнув, тигрицей прыгнула на меня, выставив вперёд ногти, словно какое-то оружие.

Я легко перехватил её запястья — тонкие, но напряжённые, — и прикрыл пах от возможных пинков её острыми коленками. Переждал бурю в пару секунд, чувствуя, как она бьётся в моих руках, пытаясь вырваться, а потом слегка оттолкнул её от себя.

— Какой же ты гад, Григорьев! — прорычала девушка, тяжело дыша. Глаза её сверкали от злости.

Она развернулась на сто восемьдесят градусов и потопала на выход из кухни, громко стуча каблуками. Потом будто передумала, остановилась на пороге. Подошла к кухонной стойке, подняла крышку коробки с тортом. Убедившись, что тот не пуст, взяла его в руки и победно посмотрела в мою сторону:

— Ты всё равно возьмёшь меня на Новый год! Понял?

Отвечать я не стал — девушке этого и не требовалось. Она быстро вышла из кухни, а потом и из квартиры, торжественно держа торт в ладонях перед собой, будто великую добычу. За ней хлопнула дверь, и в коридоре повисла тишина.

— Ну чё, поговорили? — услышав хлопок, забрёл обратно Чиж, а за ним Гена с Петей. — Чё случилось-то у вас?

— Лямур у Славки, чё не ясно? Давайте второй торт лучше жрать, — хмыкнул Пельмень, его взгляд заметался по кухонной стенке. Сначала лениво, с предвкушением, а потом суетливо и нервно. Не выдержав, парень с обидой посмотрел на меня: — А где торт?

— Торт? — я поднял взгляд на друга, развёл руки в стороны и тоном Джокера из фильма про Бетмена прошептал: — Он ис-па-рил-ся!

Повисла пауза. Чиж уставился на пустую столешницу, потом перевёл взгляд на меня, потом на Петра, который выглядел так, будто у него только что отобрали последний кусочек хлеба.

— Это что, Юлька утащила? — не поверил своим глазам Пельмень, — сперва кофе, теперь торт?

— Да ладно, главное, чтобы технику не начала выносить, — с иронией в голосе сказал я.

Ответить Петр не успел — в дверь снова раздался звонок.

— О! Вернулась! Может совесть проснулась? — с надеждой зашагал к двери Петя. Но открыв ее был разочарован, внутрь веселой гурьбой ввалились Маша и Даша. Одна из них держала в руках сумку, а вторая полупустую бутылку шампанского:

— Привет, Петя! Мальчики! — глаза девочек быстро пробежались по кухни и остановились на мне:

— Слаааав! Мы экзамен сдали! — начала Даша.

— И у нас закончилось шампанское! — продолжила Маша.

— У тебя ведь есть? — хором спросили близняшки, вызывая у Чижа смешок. Ну и как им можно было отказать?