8 декабря 1988 года, г. Москва, Святослав Степанович Григорьев

Передо мной стояла натуральная гора денег, вернее две: две здоровенные банковские пачки соток, перетянутые шпагатом, рядом два корешка поменьше и ещё один — пятидесятками. На бумажных бандеролях синели банковские штампы. Двести двадцать пять тысяч рублей. В цифрах звучало солидно, а вот так, живьём, выглядело вообще охренительно.

— Полагаю, таки считать смысла нет? — спросил меня сидящий напротив Лазарь Моисеевич, очень довольный собой. Доволен он был собой по праву — в конце концов, именно он конвертировал левые компьютеры в живые деньги.

— Вынужден признать, что снимать такие суммы с каждым разом всё сложнее и сложнее. Вы не поверите, но мне таки в бухгалтерии банка уже неудобно смотреть Иосифу Самуиловичу в глаза, — признался мужчина, глядя, как я складываю бабки в школьный ранец. Другой подходящей ёмкости у меня не было — либо спортивная сумка, либо так. Но совать купюры на место, где я ношу одежду, в которой потом активно занимаюсь спортом и потею, я посчитал не очень здоровым занятием.

У Лазаря в офисе я был в середине первого. Быстро заскочив в здание Госкоминтуриста и получив папки с документами и билетами на тринадцатое декабря, я стрелой двинул к заводу «Серп и Молот» — в офис к Лазарю. День сегодня получался какой-то бешеный: к двум надо было быть в «Афродите» на встрече с Милютиным и Черным, и я понимал, что едва-едва успеваю.

— В следующем году, может быть, банк откроем, — пожал я плечами. А что? Читал на днях газетёнку — коммерческие банки и правда начали плодиться как грибы.

— Верно мыслите, только сильно легче в плане налички от этого не будет — кооперативным банкам пока таки запрещено иметь свою кассу, — тяжело вздохнул старый еврей. Снял очки, протёр их платочком, а потом признался: — Меня таки сильно пугает эта встреча с вашим милиционером. Слава, ты уверен, что договариваться с ним — это хорошая идея? Выглядит как авантюра.

— Ну если не хотите — давайте не будем, — пожал я плечами, застёгивая портфель и разгибаясь на стуле. — Но тогда у нас останется два варианта. Либо искать другой груз и другие способы доставки этого груза в Хельсинки. Либо… — я покосился на нового охранника Лазаря, которого прислал брат вместо выходного на сегодня Лехи. Малознакомый парнишка, которого я видел лишь пару раз. Тот сидел в углу помещения и что-то вычитывал в газете, полностью поглощённый своим занятием.

— Либо?

— Либо валить Котова, — пожал я плечами. — Какой выбираете?

— Позвольте, как это — валить? — аж сбледнул с лица мужчина.

— Вот и я думаю, что валить людей понапрасну — это плохая затея, — улыбнулся я. — Потому и предлагаю альтернативу. Вы, собственно, чего переживаете? Посидите на встрече для солидности, покиваете головой на мои слова. Деньги приготовили?

— Да! Двадцать пять тысяч, — кивнул еврей.

— Ну и отлично, — я придвинул к еврею свои четверть сотни, что намеренно оставил лежать на столе. — Складывайте в портфель, и едем.

8 декабря 1988 года. г. Долгопрудный.

Паша сидел в домике у Котовского залива, глубоко утонув в продавленном кресле, и рассеянно размешивал ложкой мед в стакане с горячим чаем. Напротив расположился Милютин — в форменных брюках, белой рубашке и галстуке. Он сосредоточенно дул на чашку с золотистым напитком, которую держал в руках навесу, комично надувая толстые щеки.

— Ты хотел поговорить, — напомнил Михаил Дмитриевич, закончив увлекательный процесс остужения чая и поднимая глаза на собеседника.

— Да. Насчет денег, — кивнул Черный, неловко поерзав на кресле, и начал монолог: — Дело в том, что от Хромого так и нет никаких вестей. И у меня стойкое подозрение, что он вообще может в городе больше не появиться.

— Натворил дел и дал по тапкам? — хмыкнул мент и, усмехнувшись, откинулся на спинку кресла. — А что? Между прочим, вполне в духе вашего брата уголовника. Только ты это к чему?

— Я к тому, что виноват перед вами Хромой. С него и надо требовать компенсацию, — развел руки в стороны Паша. Примерную тактику разговора с ментом они со Славой обговорили заранее, и этой линии Черный сейчас и пытался следовать. — Выплачивать процент с дохода в городе — это одно. Но платить за то, чего я не делал…

— А ты что? Разве с Хромым не работал? — Милютин исподлобья, раздраженно уставился на мужчину. — Не ты ли его правая рука?

— С Хромым работали многие. Вы, например. Подшибякин, Трусов. Только долг почему-то платить должен я, — спокойным тоном продолжил Паша, стараясь не сбиваться. — Сейчас я вам заплачу неизвестно за что. Завтра подвалит Трусов и скажет, что я виноват в гибели его племянника, и потребует денег. Потом прокурор поймет, что всем дали, а ему нет. Да мне проще бросить всё и нахрен из города свинтить.

— И что ты предлагаешь? — Паша видел, как глаза Милютина начали наливаться кровью. Понимал: тот осознает, что слышит разумные вещи. Только плевать ему на них было. Милютина больше покоробила сама мысль о том, что Черный и правда может свалить. И что тогда? Не в розыск же его объявлять? А значит плакали его денюшки.

— Предлагаю либо ждать Хромого и требовать с него. Это если он вернется, в чем я, честно говоря, уже сильно сомневаюсь, — Паша устало потер переносицу. — Либо помочь моему племяннику с его компаньоном в одном деловом вопросе. И получить необходимую сумму на безбедную пенсию у них.

— С чем помочь? — Милютин вопросительно приподнял густую бровь. — Какому еще, едрён батон, племяннику?

— Ничего такого, что выходило бы за рамки ваших компетенций, — Паша повернул голову к окну, прислушиваясь к нарастающему гулу мотора, который доносился со стороны двора. — А вот и они.

Мент сделал глоток чая, не сводя настороженного взгляда с входной двери. В нее через минуту вошли гости: молодой парень в накинутой на плечи аляске и мужчина хорошо за полтинник в очках и дорогом пальто. Раздевшись, они двинулись к столу.

— Добрый день, товарищи! Паша, Михаил Дмитриевич, — парень в джинсовом костюме иностранного покроя уверенно протянул руку менту. Тот нехотя, но все же пожал ее. — Это Лазарь Моисеевич. Вы не против, мы присядем?

— Чаю? — предложил Паша, пока Слава с компаньоном устраивались на диване.

— Буду крайне благодарен, — кивнул парень, с ленцой разваливаясь на мягкой обивке. От цепких глаз Милютина не укрылась та уверенность, что сквозила в каждом движении и в голосе Славы. Другой бы стушевался — все-таки целый начальник ОВД сидит рядом, — а этот был будто рыба в воде.

— Это мой племянник и его компаньон. Я вам о них и толковал, — сказал Паша, пододвигая чашку с чаем сначала к Славе, потом вторую к еврею. И делал он это с таким почтением, что Милютин тут же смекнул: в этой паре Черный скорее был «племянником», а не юный пацан. Что добавляло происходящему изрядной странности.

— Паша сказал, у вас ко мне дело? — наконец подал голос Милютин. При первом взгляде на парня он подумал было, что Черный решил над ним просто поиздеваться. Но оперативный опыт и умение быстро считывать людей говорило об обратном: как минимум выслушать этого Славу стоило. Вон как его компаньон ему в рот заглядывает.

— Все правильно. Дело в том, что у нас с Лазарем Моисеевичем есть кооператив. Деятельность которого застопорилась из-за одного нехорошего человека — директора завода. Тот срывает нам будущую поставку, требуя взятку космических размеров.

— А я тут при чем? — не понял Милютин, хмурясь.

— Вы же глава ОВД. Мне ли рассказывать вам, при чем тут милиция, когда речь идет о взятке? — Слава сделал удивленные глаза и слегка склонил голову набок. После чего начал излагать свой план. Михаил Дмитриевич слушал и не знал, то ли смеяться, то ли плакать. Вроде бы ничего сложного, но конечный смысл затеи ускользал от его понимания.

— Вы чего? На старости лет перед пенсией решили из меня комедианта сделать? — наконец насупился милиционер и, нахмурившись, перевел тяжелый взгляд сперва на пацана, потом на Пашу. — Да этот директор просто на хер меня пошлет — и будет прав! В чем смысл-то?

— Вы, Михаил Дмитриевич, недооцениваете силу милиции в глазах и сознании обывателя. Пусть этот обыватель и видный пролетария, — хмыкнул Слава. — Это вы бы кого сразу на хер послали. А вот, например, Лазарь Моисеевич в такой ситуации, извините за прямоту речи, обосрался бы. — Он сделал паузу, давая словам осесть, а Лазарю согласно кивнуть, и продолжил: — К тому же, то не ваша забота. Как вы видите, от вас не требуется ничего невозможного и особо незаконного. Чем вы рискуете? Превышением полномочий? И как вас за это накажут? Второй раз на пенсию сошлют?

— Ерунда какая-то, — Милютин поставил чашку на стол и устало потер зачесавшийся глаз.

— Послушайте Славу, Михаил Дмитриевич. Он нормальный расклад предлагает, — подал голос Черный.

— К тому же это же не просто так, — парень повернул голову к компаньону. Тот сперва замешкался, но потом поставил на колени потертый портфель и, щелкнув замками, достал несколько плотно запакованных пачек денег. При виде них у Милютина во рту аж слюна выступила. — Тут пятьдесят тысяч задатка. Еще сто по окончании. Я понимаю, вы нас не знаете, так что гарантом оплаты денег будет выступать Паша.

— Который с прошлого долга попытался спрыгнуть, — скептически хмыкнул Милютин, но взгляд его так и лип к пачкам.

— То был долг Хромого, не мой. А за Славу я ручаюсь. Если что — мне и отвечать, — пожал плечами Черный.

— Так что скажете, Михаил Дмитриевич? — Слава вопросительно приподнял бровь. — Готовы заработать напоследок деньжат? Если да — давайте обсуждать дату и детали. Если нет — расходимся и делаем вид, что нас тут не было.

Парень снова глянул на Лазаря Моисеевича. Тот, уловив сигнал, кивнул, раскрыл портфель и уже потянулся к пачкам, собираясь забрать деньги обратно. Уловка была так себе, но Милютина почему-то кольнула прямо в самое сердце.

— Руки! — рявкнул он, и еврей тут же отдернул ладони от стола, словно обжегшись.

Михаил Дмитриевич тяжело вздохнул и, еще раз покосившись на пачки, сдался:

— Давайте пробежимся по деталям.

* * *

На обсуждение деталей ушел еще целый час. Операцию назначили на вечер понедельника — тянуть смысла не было, Котов ждал ответа от Лазаря в ближайшие дни. Когда расходились, я едва сдержался от смеха: с какой жадностью мент паковал деньги по карманам, пытаясь их там уместить, — это надо было видеть. Портфель то мужик оставил в машине. Не то чтобы я осуждал Милютина. Просто конкретно лично для меня бабки были неизбежным итогом моей деятельности. Однако сам процесс их зарабатывания нравился мне куда больше итога.

Ну и да. Деньги были ресурсом, с помощью которого повышался уровень подобных «процессов». Что тоже немаловажно. В остальном же — самому мне многого не надо. Была бы крыша над головой, вкусная еда и возможность особо не ограничивать себя на бытовые траты. Потому «чахнуть» над златом, гладить купюры как любимую женщину, пожирать пачки денег глазами — для меня это было что-то чуждое и даже смешное. Особенно когда вопрос касался советских денег, которые скоро превратятся в фантики.

Узнав у Паши, что Вовка должен быть сейчас на рынке, я двинул туда. Чиж припарковал машину около «девятки» брата как раз в тот момент, когда Вовка садился внутрь на пару с Ткачом.

— «Бип!» — сердито гаркнула «Копейка». Это я попросил Чижа привлечь внимание военных. Выйдя из тачки, я подошел к машине брата и, открыв заднюю дверцу, скользнул на сиденье.

— Чуть не уехали, — хмыкнул Вова, поворачивая ко мне лицо. — Чё такое, малой?

— Вот документы, — я положил папки с бумагами рядом с собой на сиденье. — Тут билеты. Отправка из Ленинграда тринадцатого. Через пять дней. Так что берите людям билеты на поезд.

— Ага, сделаем! — кивнул Вова.

А я уже доставал из школьного ранца деньги. Вытащил из запакованной пачки свою десятку и протянул изрядную стопку купюр Ткачу.

— Тут девяносто штук с компов. Твоя доля. Продали партию на завод «Компрессор». Ты не забыл — на выходных должна еще одна поставка прийти из Финки?

— Помню. Леха Шульц предупреждал, — на лице брата заиграла довольная улыбка. — Спасибо, Слава. До сих пор поверить не могу, как ты быстро вырос. Бабки такие делаешь — охренеть можно.

— Да, вырос быстро, — кивнул я и, хмыкнув, добавил: — Тебе спасибо. Помог.

Увидев, как улыбка начинает сползать с лица Вовки, и оно принимает виноватое выражение, я весело хлопнул его по плечу:

— Да шучу я. Знаешь, как говорят? Всё, что ни делается, — всё к лучшему. Ну вот это наш случай. Ты лучше с Рэмбо поговори — пусть в начале следующей недели мне встречу с ментом организует. Он должен помнить с каким, — устраивал уже нам встречу в прошлый раз. Лады?

— Годится. Передам, — кивнул Вова. — Тебя подвезти куда?

— Не, я домой, — пожав руки парням, я выбрался наружу и пошел к киоску «Союзпечати». Взял «Вечернюю Москву» и еще несколько свежих газет за сегодняшнее число, после чего вернулся и прыгнул обратно в «копейку» к Чижу.

Мы тронулись, я же по дороге быстро пролистывал прессу. Везде главной темой была трагедия в Армении. Мощное землетрясение с огромным количеством жертв. А я ведь помнил о нем. Даже интересно, пожелай я предупредить об этом государство, получилось бы? Полагаю, что с нынешним бардаком во власти — точно нет. К тому же, лично для меня могли быть крайне неприятные последствия.

Собственно, то чего я искал в заголовках — я так и не нашел. Про ограбление склада «Березки» там не было ни единого слова. Решили замолчать, что обосрались? Очень может быть.

А через десять минут мы уже входили в мою квартиру. Под веселое тявканье прыгающего у моих ног щенка.

— Ну привет, Хати! — я подхватил кобелька на руки и посмотрел на вышедшего из зала Пельменя. Лицо его было слегка растерянным. — Чё такое, Петя? Звонил кто?

— Ага. Карина звонила. Сказала, завтра в шесть ждет в гости к ним домой. И это… Вован из Балашихи просил передать, что в девять будет в «Руси». Приглашал, — Пельмень перечислял все это, предварительно сверяясь с записями в тетрадке, лежащей у телефона. Это я положил ее там, чтобы не полагаться на дырявую память моих товарищей.

— А чё смурной такой?

— Да это… Я честно не понял, там слышно было хреново, — замялся Петр, а потом, помедлив, неуверенно добавил: — Сокол звонил. Я так понял, Митяя зарезали. Вроде бы.

8 декабря 1988 года. г. Долгопрудный

За широким дубовым столом в кабинете председателя горисполкома горела настольная лампа с зеленым абажуром, отбрасывая на лица двух мужчин желтоватый уютный свет. За окнами уже давно начало темнеть, и редкие декабрьские снежинки кружились в оранжевом мареве редких уличных фонарей, бесшумно оседая на заиндевевших стеклах.

Подшибякин откинулся на спинку стула и с наслаждением отпил из пузатой рюмки терпкий армянский коньяк. На столе перед ним стояла наполовину опустевшая бутылка «Арарата» и тарелка с нарезанным лимоном, тонкие дольки которого уже начали подсыхать по краям.

Оказался в пятницу вечером здесь прокурор, понятно, почему. После землетрясения в Спитаке Мособлисполком практически сразу решил формировать сводный спасательный отряд Московской области. В исполком Долгопрудного пришла разнарядка: срочно представить сведения — какие в городе имеются строители, водители, сварщики, электрики, медработники, техника, кого и что можно оперативно выделить.

Пришлось собирать списки по всем предприятиям и организациям города, а после этого устраивать внеплановое экстренное совещание. Добрых два часа прокурор с председателем и другими работниками перебирали фамилии, спорили о цифрах, черкали и перечеркивали. Когда основная работа наконец осталась позади, Подшибякин и задержался у Трусова на традиционную «рюмку» чая — вернее, по правде сказать, коньяка.

— Опять на выходных хрен отдохнешь, — пожаловался Павел Лаврентьевич, устало потирая переносицу. — Одно радует — не одному пахать, а весь исполком будет вкалывать.

— Давай, чтоб быстрее отстрелялись, — поднял рюмку Сан Саныч, и в комнате раздался звонкий «дзиньк». Мужчины выпили, и Трусов, довольно крякнув, закусил долькой лимона.

Помолчали. За окном бесшумно плыли снежинки, нарушая тишину кабинета.

— Я чего спросить хотел, — после полуминутной паузы заговорил прокурор, ставя рюмку на стол и внимательно глядя на собеседника. — Поговорил с Черным. Хромого, как ты и просил, больше в городе не будет. Пропал он куда-то, никто не знает куда.

— Надеюсь, прирезали его свои же и в колодце утопили, — зло прошипел Трусов, и желваки на его скулах напряглись. Он нервно затянулся сигаретой, не сводя взгляда с точки на стене. Взял бутылку и разлил по рюмкам.

— Не возражаю, — кивнул Подшибякин. — Главное, чтобы этот колодец к Долгопрудному территориально не относился. — Он сделал короткую паузу, собираясь с мыслями, и продолжил, чуть наклонившись к столу: — Так вот. Я договорился: дальше будем работать с Григорьевым Владимиром Степановичем. Молодой, бойкий парень. Герой афганской войны. В дела погружен, в подчинении — такие же бойцы с опытом боевых действий. Считаю, отличный кандидат.

— Отличный, говоришь? — прищурившись, посмотрел на товарища Трусов. Голос его стал жестче, пальцы с сигаретой замерли на весу. — Саныч, ты чо мне мозги компостируешь? Я же четко сказал — Черного и Хромого из города долой! А ты что?

— Что я?

— А ты мне марионетку их взамен предлагаешь, которого наверняка просто в охранники наняли, — покачал головой председатель, и тон его стал тяжелым, с металлическими нотками. — Думаешь, я не понимаю? Что это работник Хромого, которым он от меня прикрываться будет?

— Да нет Хромого, говорю тебе. Не при делах он.

— Это кто сказал?

— Паша Черный.

— А Паша тебе скажет что угодно, что прикажет сказать ему Хромой, — Трусов вздохнул и недовольно глянул на Подшибякина. Он вдавил окурок в пепельницу с такой силой, что тот расплющился. — Все настроение испортил. Я тебе говорил и повторю еще раз: урок этих в городе чтобы не было. И с марионетками их мы работать не будем. Ищи кого-то со стороны. Или не ищи никого вовсе.

— Зря ты так, Павел Лаврентьич, — покачал головой Подшибякин. Он поднял рюмку, задумчиво покрутил в пальцах, глядя, как янтарная жидкость переливается в свете лампы, и, не чокаясь, опрокинул ее в себя одним резким движением. Поставил на стол с глухим стуком. — Очень зря.

В кабинете повисла тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем настенных часов да редким шелестом снега за окном.