7 декабря 1988 года. г. Химки. Святослав Степанович Григорьев

Прежде чем двигать к себе в Долгопу, мы с Соколом условились остановиться на съезде и переговорить. Саня запрыгнул ко мне в тачку, переложив щенка на заднее сиденье, чему тот был совершенно не рад, громко тявкая и ворча что-то под нос с заднего сиденья.

— Ну чё, нормальная тачка, Славян? А я себе когда-нибудь мерина куплю наа! — спросил парень, с любопытством оглядывая салон и хлопнув ладонью по бардачку. — О чем поговорить-то хотел?

— О Шереметьево. Ты, наверное, в курсе, что я в доле в этом деле, а так как Митяй сейчас на невынужденном отдыхе, узнать о состоянии дел там я могу только у тебя, — я посмотрел на Саню в упор, не сводя с него глаз. — Что у вас там с выхлопом?

— Так это… Может, Митяя дождемся? — неуверенно отвел взгляд парень, принявшись теребить край куртки.

— А что, по-твоему, Митяю есть что от меня скрывать? — вопросительно приподнял я бровь, давая ему понять, что вопрос риторический. — К тому же делами сейчас полностью занимаешься ты. И если Митяй и дальше будет влипать в приключения, нам и дальше с тобой двигаться. Или ты что, каждый раз будешь бегать к Олегу разрешения со мной поговорить спрашивать?

— Да не… — Сокол шумно выдохнул и почесал затылок, собираясь с мыслями. — Работаем, нна, так работаем. Базару нет.

От того, что я услышал дальше, честно говоря, я слегка прихирел.

Да, парни закашмарили какого-то директора по чему-то там на аэровокзале и присели на «ворота» грузов. Имели доступ они исключительно к документации. Дань собирали там же на въезде. Что логично — собирали бабки исключительно с частных грузов, не трогая государственные, а таких набиралось в среднем двадцать машин в день. В зависимости от объема тачки установили таксу: полтинник, сотку и пару сотен с больших фур. В случае отказа платить обещали устроить, и устраивали, проблемы — главным образом, нехилую волокиту с выдачей грузов, но могли и водителя побить, и колеса порезать, и соляру нахрен слить. Правда, после истории с фурой Хромого сами машины пока бомбить лобненские не решались, справедливо опасаясь нарваться на кого-то еще, кто окажется им не по зубам.

В общем, две штуки в день и, как итог, шестьдесят в месяц. Вот и весь нехитрый гешефт, который имели ребята с грузов на «Шарике» за прошлый месяц. При этом Митяй был доволен такому улову, как слон, для него это были «деньжищи», а вот я рассчитывал на куда большее.

— Слушай, ты же там трешься постоянно. У вас как с таможенниками и грузчиками? — спросил я Сокола, развернувшись к нему всем корпусом.

— Ну, есть уже кое-как знакомства, нна. Общаемся, — подтвердил мои мысли Сокол, кивнув.

Впрочем, странно было бы, будь иначе — международный аэропорт это огромная экосистема. Лобненские пока тупо присели на «ворота» грузов «Шарика». Но это — ни о чем.

— Ну так это ж золотая жила? — глянул я на Сокола с искренним удивлением и едва удержался, чтобы не покрутить пальцем у виска. — Помощь с растаможкой грузов, вывоз/ввоз нелегального товара, да я готов руку на отсечение дать, что в таможне навалом подмазанных. Потом сами грузчики — ты чё думаешь, они там не воруют? Ну так сделайте так, чтобы сбывали ворованное — они вам за полцены. Те же грузчики и таможенники могут стукануть, если пришел коммерческий дефицит. А с такого товара можно срубить куда больше, а то и вообще его бомбануть.

С гостиницей «Шереметьево-2» молодые ОПГшники работали тоже крайне «весело». Выяснив, что за теневые дела в гостинице отвечает замдиректора, ребята поступили банально — пришли «на разговор». Уж не знаю, как они окучивали мужика, но в итоге тот согласился отстегивать лобненским долю с проституток и игровых в размере десяти тысяч в месяц. Взамен парни помогали с «безопасностью» и проблемными клиентами или девчонками, чем и были очень довольны.

— Скажи, Сокол, ты эту гостиницу сам видел? — спросил я, нервно потерев переносицу. В салоне повисла тяжелая пауза.

— Ну? — переспросил он, не понимая, к чему я клоню.

— А теперь прикинь. Это международная гостиница. Там до фига иностранцев трется. Бар, ресторан, «Березка», проститутки, катран, валютчики! — я аж за голову схватиться думал. Нет, я понимаю, что ребята молодые и в некотором смысле «деревенские», но примерные-то масштабы осознать должны?

Я на мгновение замолчал, давая ему возможность переварить цифры.

— Сколько там девок за ночь работает? Допустим, двадцать, но пусть даже десять. Одна встреча, даже если по минимуму — пятьдесят баксов. Десять девок — это пятьсот долларов, за месяц пятнадцать тысяч, с которых замдиректора получает минимум четверть, а то и треть. То есть только со шлюх по самому минимуму чудак зашибает в месяц четыре штуки баксов, то есть двадцать шесть тысяч рублей. И это по минимуму, почти уверен, там втрое больше. А мы ведь только про шлюх говорим.

— Это получается… — задумался Сокол, нахмурив лоб, и я видел, как в его глазах начинает проступать осознание.

— Это получается, вас этой подачкой — послали нахер. Просто и без затей.

— Ну так…? — он вопросительно уставился на меня, кулаки его сжались, лицо нахмурилось.

— Не дергайтесь, — я задумался, постукивая пальцами по рулю. Честно говоря, в прошлой жизни подобной деятельностью я не занимался, потому о деталях такого бизнеса знал лишь понаслышке, так что совет решил дать осторожный, как бы я сам в таком случае поступил. — Дави на замдиректора и устраивай людей в гостишку. Охрана. Ресторан. Бар. Игры. Шли тех, что посообразительней. Пусть носом роют, кто работает, сколько имеют, кому и какую долю отстегивают. Нужно собрать информацию по максимуму. А уже потом схему перенимать. К слову, то же самое надо делать и с аэровокзалом — попытайтесь засунуть своих в грузчики и на другие должности. Информация — залог успеха. Саня, понял?

— Да пиздец, — от избытка чувств выругался парень, впечатленно цокнув языком, и покачал головой, обдумывая услышанное.

На том мы и разбежались. За моей долей в пятнадцать тысяч договорились, что я заеду уже к Митяю, когда тот выпишется из больнички. Но что такое «пятнашка» в конце 88-го с Шереметьево? Слезы, блин.

7 декабря 1988 года г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

— Ну чё, колись, чего такой довольный? — ближе к вечеру я сидел в кабинете Черного, в доме, ставшем штабом моего брата, и пил чай с лимоном. Паша сидел за столом в кресле и курил с лицом, необычно довольным для человека его характера. Я бы сказал, что впервые на моей памяти видел, как Черный улыбается. Уголки его губ заметно подрагивали, а в глазах плясали довольные бесенята.

— Сделали всё красиво и без пыли, — хмыкнул мужчина и, выпустив клуб дыма в потолок, протянул мне листок бумаги.

Я взял список и пробежался по нему глазами. Видеодвойки, телевизоры, магнитофоны, музыкальные центры… Короче, куча техники. А еще сигареты, алкоголь, часы и…

— Две коробки матрешек? — удивленно приподнял я бровь и посмотрел на уголовника, постучав пальцем по строчке в самом низу списка.

— Накладка вышла. Один из исполнителей дурака свалял, — пожал плечами мужчина и, будто извиняясь, развел руки в стороны.

— Сработали чисто?

— Ювелирно, Слава. Без единого выстрела и без мокрого.

— Наводчик?

— Собрал вещи в квартире и, если верить билету, должен ехать сейчас на поезде в Дагомыс, — Паша посмотрел на наручные часы, щелкнув застежкой. — Может, уже и приехал. Сколько туда поезд идет? Сутки?

— А на самом деле?

— Билет куплен на самом деле. Заранее еще до делюги, — улыбнулся Паша, но в улыбке этой сквозила сталь. — Но в поезд он, конечно, не сел и в Дагомыс не приедет. Отъездился.

— Ясно, — кивнул я, ожидая приблизительно такого исхода. Будь расклад другим, Черный не вписался бы в такую делюгу. Менты первым делом будут искать наводчика и найдут его в любом уголке Союза. — Исполнители?

— Часть уехала в Якутск на утреннем поезде. Вторая поедет завтра.

— Почему в Якутск? — не понял я, нахмурившись. Не самое лучшее место, где после дела можно отдохнуть и потратить деньги. Понятно было бы Крым или даже Батуми. Но Якутск?

— У меня там корешок старый живет, — пояснил Черный, глубоко затягиваясь и выпуская дым сквозь зубы. — До смотрящего дорос. Миша. Погремуха Якут. Он, кстати, и правда якут. Нам же товар надо куда-то сбыть?

— Ну логично. Не в Москве же его светить, — согласился я, машинально отпив горячего чая.

— Вот! Соображаешь. А Якут как-то у нас с Хромым несколько икон с делюги взял. Деньга у него водится, человек он надежный, да и достаточно далеко, чтобы палева не было, — пояснил Паша, прищурившись. — Если ты не возражаешь, я курсану ребят, что поедут утром — будут договариваться с Якутом. Если нет… то нет.

— Да в принципе вариант нормальный. Если без кидка.

— Вряд ли. Он, конечно, по началу каменюками рассчитаться хотел в прошлый раз. Но когда его Хромой послал на хер, рассчитался рублями, прямо тут у нас. Забрал товар и уехал. Всё чин чинарем.

— А что за каменюки? — не понял я, прищурившись.

— Алмазы неограненные, — пояснил мужчина, покрутив между пальцев сигарету. — Там же у него рядом Мирный, еще несколько мест, где их добывают. Вот он их и пытается куда-нибудь пристроить. А кому они нахер нужны, с ними возиться? Для серьезных объемов подвязы нужны и желательно зарубежом.

— Вот как? — задумался я.

И было о чем задуматься. Не знаю, как кому, а мне первое, что приходит на ум при слове «евреи» — это ростовщичество, а второе — ювелирка. Интересна ли будет партия алмазов еврейским друзьям Лазаря из Финляндии? А почему нет? Якут наверняка алмазы свои будет продавать по цене куда ниже рынка — потому как товар левый. Это раз. И потому как это не живые деньги — с ними куча возни. Сами же алмазы весят немного — грамм двести уже серьезная сумма. Если получить хорошую цену от Якута, перевезти камни зарубеж будет не проблемой. Продать евреям с изрядным дисконтом, получить взамен товар, продать его тут. Это ж…

— А сколько думаешь, наш товар выйдет? — я постучал согнутым пальцем по списку, лежащему передо мной на столе.

— На рынке под два миллиона. Значит, где-то миллион, если договоримся. Нехило, да? Будет на что закрыть вопрос с Гией.

Я машинально кивнул на его слова. Миллион — это хорошо. Но если реализовать схему из моей головы, выйдет там в несколько раз больше. И ведь камни гнать зарубеж куда проще, чем ту же сталь. А значит, можно выстроить собственный канал.

— Скажи своим людям, что мы возьмем камнями. Только качественными — каждый проверим, — пояснил я, глядя Черному прямо в глаза. — И только по справедливой цене за карат. С учетом нашего геморроя с их реализацией.

— Ты это серьезно? На хрена нам? — прилипшая к лицу Черного улыбка сошла на нет, словно ее стерли тряпкой. Теперь уголовник явно был удивлен и даже обескуражен, он даже подался корпусом вперед, пристально всматриваясь в мое лицо.

— Так нужно, Паша, — подмигнул я Черному, откинувшись на спинку стула. — Ты же меня вроде уже немного узнал. Если я говорю делать так, значит, понимаю, что делаю.

Судя по выражению лица, мои слова не особо убедили уголовника. Он нахмурился и скептически хмыкнул, но я продолжил, выделяя каждое слово:

— Только запомни — камни должны быть качественные. Мы проверим. Не забудь передать.

— Не забуду! — буркнул мужчина и с досадой затушил сигарету в пепельнице, с хрустом раздавив фильтр.

— Что с ментом нашим местным? О встрече договорился? — я поднялся на ноги, собираясь уходить, и одернул кофту.

— Да. Завтра в час в доме в Афродите.

Я кивнул и, попрощавшись, вышел из комнаты. Надо было заскочить к брату и его пацанам, раз уж я тут. А потом узнать, как дела у нашего адвоката. А завтра не забыть отдать моему товарищу-кооператору из Химок его деньги. Ну и тачку вернуть не забыть тому аферисту, что его кинул. С недобросовестно нажитой машиной и без висящего на нем долга он потише будет.

Ночь с 7 на 8 декабря 1988 года. г. Лобня. Время 1:48 ночи

В два часа ночи больница пребывала в глубоком, тягучем сне. Полутемные коридоры, освещённые лишь тусклыми аварийными лампами у постов, скрывали мужчину, что тенью скользил по второму этажу к искомой палате. Мужчина знал, насколько важно для Журика отомстить и разделаться с лобненским фраерком, а потому уголовник решил, что сделает это по-красоте. Толя Баклажан — человек фартовый! Не то что провинциальный алкаш Тяпа.

Дело обтяпать удалось быстро. Последив какое-то время за крыльцом больницы, Толя вычленил взглядом разбитную деваху слегка за тридцать, с проглядывающейся из-под расстёгнутой куртки формой медсестры. Та вышла покурить и активно чиркала спичкой по коробку, который то ли намок, то ли по какой-то другой, одной лишь ему ведомой причине, не хотел позволять дамочке прикурить.

— Пожалуйста! — поднёс загоревшийся от металлической зажигалки огонёк подоспевший Баклажан.

Слово за слово, объяснив своё пребывание тут тем, что навещает попавшего сюда некоего «друга», мужчина добрыми словами, мужским шармом и «неожиданно» к месту оказавшейся в кармане куртки шоколадкой «Алёнка» разжёг девичье сердце и спросил, когда та заканчивает смену. Когда же выяснил, что медсестричка на сутках, какое-то время сокрушался злодейке-судьбе — ведь в пять утра у Толи якобы был билет на поезд в Сочи, куда у Толи предстояла недельная командировка.

Дальше было дело техники. Девушка легко согласилась пригласить мужчину посидеть с ней и попить чайку ночью, если тот пообещает захватить с собой тортик и чекушку для сторожа Митрича — любой алкогольной отравы.

Так что сразу после полуночи Толя был уже «в гостях» у сестрички аккурат на втором этаже. Досконально знал, кто где лежит и у кого что болит. А кинув «палку чая», Толя отправился в туалет. Но ни в какой туалет Баклажан, конечно же, не пошёл. Он замер в коридоре, прислушиваясь к тишине, и бесшумно подошёл к нужной ему одиночной палате.

Глянул на спящего в кресле парня, что зарылся с головой в ворот куртки по самые уши, и спокойно прошел мимо. На мужчине была мягкая обувь, а поверх майки и свободных брюк — белый больничный халат, выданный медсестричкой. Верхнюю одежду Баклажан предусмотрительно оставил в машине: к девчонке возвращаться он не планировал, а как объяснить, зачем ему в туалете куртка и шапка, не знал.

Подойдя к двери палаты, мужчина аккуратно приоткрыл её и заглянул внутрь. Дверь медленно раскрылась — и в свете луны, просачивающемся сквозь неплотно задёрнутую штору, стала видна кровать со спящим на ней парнем со светлыми волосами. Толя нырнул внутрь, прикрыл за собой дверь и бесшумно достал нож. Лезвие сверкнуло холодным бликом при свете луны.

Баклажан тихо подошёл к своему «клиенту» и глянул на горло. Толя решил резать наверняка: с перерезанной глоткой сильно не пошумишь, да и смерть верная.

Нагнувшись, уголовник потянул руку с лезвием к лицу парня. Однако неожиданно почувствовал холодок, упершийся в подбородок — сталь, а потом услышал характерный щелчок взведённого курка. Глаза «клиента», которые он на секунду упустил из виду, теперь почему-то были раскрыты, и внимательно смотрели на него снизу вверх с усмешкой.

— Нож брось, сука! — прохрипел парень, и лезвие тут же с глухим звоном выпало из ослабевшей руки Баклажана на кафельный пол. — По ходу не зря я весь день продрых. Ох не зря.

Баклажан попытался что-то сказать, открыл было рот, но Митяй не стал слушать. Он замахнулся, и тяжёлая рукоять револьвера с глухим ударом опустилась прямо на лоб уголовника, выключая его сознание.

Маявшийся бессонницей Митяй убрал курок с боевого положения, спустил ноги с кровати вниз, и, тяжело дыша, двинулся к выходу — будить свою «охрану». Удачно всё-таки он Сокола убедил ствол ему в больницу припереть. Не мог долго расставаться со своей любимой игрушкой. А теперь и вовсе никогда не расстанется. Второй раз жизнь спасает.