Глава 3

Еле отдышавшись от шока, вернулась в спальню и аккуратно толкнула эту чертову дверь, но та слишком плотно сидела в косяке, то ли из-за толстого стоя краски, или потому что мой сосед заперся.

Я резво схватилась за комод и, отдавая остатки сил, начала толкать его, чтобы поставить между кроватью и дверью.

Так, створка открывается в мою сторону, а значит, поэтому он с такой лёгкостью пробил гипсокартон. Халк какой-то! Он, наверное, и руки ломает своим рукопожатием…

Спальня у меня была и правда маленькой. Жертвуя пространством в пользу просторной гардеробной, я оставила всего шесть квадратов, чтобы уместились кровать, туалетный столик и две тумбы с комодом. Большего в спальне мне и не нужно было, зато мне удалось избавиться от шкафов во всей квартире.

Я ещё раз подёргала комод, убедившись в прочности своей баррикады, и тихо рассмеялась тому, как он чётко заполнил пространство перед кроватью, а значит, эта дверь больше никогда не откроется!

Вдруг взгляд упал на идиотскую повестку, и опять меня одолел прилив ярости… Я бросилась сдирать платье, ткань трещала, но я её не замечала.

Сейчас от едкой боли меня спасали лишь хмель, головная боль и шок от монстра по соседству, но стоит встать под контрастный душ, всё вернётся. Меня вновь затопит и слезами, и воспоминаниями, однако трусливо прятаться от реальности – прерогатива слабаков. А я не такая…

Заглянула в зеркало и чуть не заорала… В отражении я встретила не то что совсем не принцессу, на меня смотрела какая-то страшная бабка-ёжка. Под глазами черные круги от туши, помада застыла разводами на щеках, глаза красные, нос опух от яростных рыданий. Про волосы я вообще молчу… Они дыбились сумасшедшим начёсом из восьмидесятых.

— Больше ни единой слезинки, Милена! — я грозно взмахнула пальцем перед лицом своего отражения. — Слышишь? Поплачь сейчас, но после нельзя…

Встала под душ и начала всё с себя смывать. Растирала кожу грубой мочалкой, сдирая обиду, злость, стыд… Уничтожала запахи, воспоминания, след «бодрого утра».

И вдруг опять на ладонь посмотрела. Под напором кипятка некогда синяя печать стала расплываться уродливой кляксой, утекая в сток вместе с пятью годами счастливого брака.

Сейчас мне хотелось просто начать все с самого начала. И имела я в виду не утро, а всю свою жизнь, что дала крен в определенной точке.

Не выключала воду, пока не успокоилась. Сердце вновь стало биться, а не выламывать грудину, дыхание стало ровным, ушли и усталость, и головная боль. Высушила волосы, заплела их в косу, закрыла круги под глазами весёленькими розовыми патчами и вышла в квартиру.

Прислушалась, но меня встречали лишь тишина и шорох кофемашины, включившейся по расписанию. Я проскользнула в гардеробную, надела спортивный костюм, с опаской посматривая на свою баррикаду.

На всякий случай забрала всё самое ценное, включая документы, деньги и косметику, а после закрыла дверь на ключ. Гостей мне сейчас не хотелось видеть, особенно непрошеных.

Первым делом я решила позвонить отцу, и от предвкушения адреналин вновь лупанул по нервам.

— Пап, а кто делал в бабушкиной квартире ремонт? — сходу выпалила я, забыв поприветствовать любимого родителя.

— Доброе утро, дочь, — он явно опешил от утреннего допроса, в его голосе слышался укор, и мне стало стыдно. — Марат, вроде, я не помню. А что случилось?

— Пап, а что, из спальни была дверь в соседнюю квартиру?

— Была когда-то, — он растягивал звуки, явно пытаясь понять, к чему я клоню. — Но мы её забили и зашили.

— А чего вы её не заложили-то, я не могу понять? — захныкала я, падая на диван. — Представляешь, там какой-то сосед объявился, а ночью то ли в потёмках, то ли в пьяном угаре открыл эту дверь! Этот монстр проломил стену!

— Какой сосед?

Я была в бешенстве, отец беспокоился не о стене и не о чести своей дочери, его почему-то сосед волновал!

— Мостраков, что ли? Димка?

— Монстр! Он настоящий монстр!

— Ничего себе, какого к нам дяденьку занесло, — присвистнул папа. — Милка, а ты что, его не помнишь?

— Кого?

— Как кого? Ну Диму Мостракова… Ты ему в любви признавалась и обещала выйти замуж, когда вырастете, — вдруг отец начал заливаться смехом. — Он с парнями мяч гонял, а ты во время прогулки в детском садике кричала, когда к нему девчонки подходили.

Смех отца лупил по вискам, где и без того было шумно, больно и гуляло эхо. Даже когда я напрягала извилины, то ничего из того, что рассказывал отец, не всплывало. Какой ещё Димка? Какой садик? Какая, к черту, женитьба?

— Пап, а что ты смеешься? Это, конечно, здорово, что стену пробил знакомый тебе мужик, но вообще-то мне было страшно! Нет у меня стены, телевизора и моих милых обоев… Ну где я сейчас такие найду?

О том, что этот придурок уснул в моей кровати, я почему-то решила умолчать. Сердце у отца слабое, да и в командировке он, а оттуда мне ничем не поможет, только изведется.

— Милка, Мостраков – владелец заводов и пароходов, уверен, возместит он тебе и стену, и телевизор. А ты Стёпке-растрёпке своему скажи, — вдруг голос отца сменился. — Пусть он задницу поднимает и начинает делать ремонт, а то заселился на всё готовенькое. А наше время жить на территории жены было как-то не по-пацански…

И это было так странно… О потенциальном варваре и бандите он говорил, заливаясь смехом, а вот стоило зайти разговору о муже, так мы сразу ядом начал захлёбываться. Папа даже не скрывал презрения, он вечно высмеивал Стёпу за неумение делать домашние дела, а когда стал свидетелем, как тот забивает гвоздь не той стороной молотка, так и вовсе похоронил его как мужчину.

Отец ненавидел «белых воротничков». Он старой закалки, по его понятиям муж должен суметь мамонта забить, разделать, приготовить и избу сколотить.

— А нет больше Стёпы! — рявкнула я и снова скосила взгляд на повестку в суд. — Он мне приглашение в ЗАГС прислал… Разводится Степан. Можешь радоваться.

— Чего? — заорал отец, как не орал, когда я ему про разрушенную стену говорила. — Что он сделал?

— Вчера было вручение награды, и повестку мне доставили ровно после самого счастливого дня за последние два года, — я уже не говорила, а просто шептала, вытягивая уже улёгшиеся воспоминания. — А сегодня он заявился и решил забрать свои вещи. Компьютер приготовил, трусами сумку забил… Но я ничего ему не отдала! Пусть за каждую нитку теперь со мной, пакость такая, грызётся! Я ему устрою веселую жизнь!

— Я сам ему устрою эту весёлую жизнь, — прохрипел отец, и в трубке повисло тяжелое молчание. — Милка, ты нос-то не вешай. Знаешь, как бабка говорила? Не ковыряй болячку – она сама отпадёт. Вот и Стёпка твой, короста засохшая, отпал. Так, сиди дома, я сейчас к тебе Марата отправлю, пусть и стену посмотрит, и замки поменяет. Нечего этому ушлёпку в квартиру ходить, как к себе домой. А я в город вернуть и за корнишон его подвешу, будет знать, как дочь мою единственную обижать!

— Спасибо, пап, — шепнула я, вдруг ощутив, что кроме отца свою дочку никто и защитить не может. Хотя нет… Есть ещё товарищ Монстр!

Но всё равно от путаных мыслей и тревоги слова папы меня избавили. Я правда немного выдохнула. Да, может, мнение папы и не модное, не современное… На его взгляд даже принц долен уметь починить карету. И дело не в мастерстве, а в силе, смелости и ответственности за свои поступки.

А Стёпа… А Стёпа как крыса сбегал в ЗАГС и у мамки под юбкой спрятался.

Боже… Ну что за хворь такая женская — слепота… Как только влюбляешься, перестаешь видеть глазами, слышать ушами, душой открываешься и просто любишь без оглядки.

А тебе потом повесточку в зубы и вольную дают, словно ты балластом на его шее всю жизнь провисела.

— Дочь, я очень тобой горжусь, — вдруг выдал отец то, что никогда вслух не произносил. — И шеф твой, если не дурак, примет твою сторону. Ну не по-мужски это — весточкой разводиться.

— Пап, в бизнесе все иначе. Моему шефу глубоко фиолетово, кто меня обидел, не будет он увольнять инженера. Сам знаешь, у нас их ещё найти надо…

— Да какой он инженер? Такие домики, как он малюет, я и сам нарисовать могу после стопки мамкиной наливки. Ещё краше нарисую! Наф-Наф, блин… Сама говорила, что тебе все переделывать приходилось!

— Но шеф-то об этом не знает!

— Значит, и шефу твоему мы глаза раскроем. Ничего… Стёпка твой кровавыми слезами умываться будет. Это мурло же на тех выходных сидел в моём доме, он в глаза мне смотрел, умолял повлиять на твоё решение! Это ж надо так мать любить, что жену решил бросить, лишь бы в Москву не переезжать!

Я даже не знала об этом разговоре… Да, мы со Стёпой частенько спорили в последнее время. Сначала я хотела просто взять там квартиру в ипотеку, как денежное вложение, а потом подумала – а почему бы не попробовать себя в городе, где конкуренция кадров зашкаливает, и ты должен выжимать себя и свои возможности на максимум, дабы не быть растоптанным. А вот Стёпа… Стёпа был против.

Но это всё равно не повод сбегать, как крыса.

— Всё, дочь, ты у меня сильная, уверен, рыдать не будешь, и с пьяни глупостей не наделаешь…

Я едва сдержала смешок, вспомнив, в каком состоянии проснулась рядом с совершенно незнакомым и голым мужиком. Но папе об этом знать не стоит… Даже если мне тридцать, то для него я все равно принцесса в гольфиках.

— Вернусь послезавтра, а ты пока дома побудь. Маратику наберу, он все сделает. Договорились?

— Люблю, папочка.

— И я тебя, дочь!

Я отбила вызов и заметила стопку непрочитанных сообщений от мужа. Они продолжали сыпаться, отчего телефон постоянно вибрировал.

Читать его оправдания я не хотела. Прав Монстр, Онегин он самый настоящий… Трусливый и лживый.

Собственно, я тоже не лучше. Вдруг ничего не случается, значит, я недосмотрела, не услышала и не поняла. За что и получила этот позорный удар в спину.

Отбросила телефон, чтобы не трепать себе нервы, и отправилась на кухню. Сварила кофе, обняла ледяными руками чашку и закрыла глаза, наслаждаясь тишиной.

Но идиллия продлилась недолго. По квартире пробежала мелодичная трель звонка…