4 БРЕННЕН

Я лишь отчасти уверен, что не иду на собственную казнь, хотя не могу представить, в чем мог бы заключаться мой проступок. Не то чтобы Каллех, Иссекающая, нуждалась в причине. Если она или ее сестры, Ткачиха и Измерительница, увидели в моей нити что-то такое, что им не понравилось, я считай что мертв.

Некоторое утешение приносит лишь то, что дарующий предупреждение об опасности дар в виде ветви на внутренней стороне бицепса не обжигал жаром. И все же по спине пробегает дрожь, когда я приближаююсь к огромным арочным дверям коттеджа Иссекающей. Так она его называет, но это самый настоящий замок — «коттедж» настолько велик, что в нем смог бы разместиться каждый житель в радиусе тысячи полетов стрелы.

Предо мной возвышаются узорчатые черные двери, высотой по меньшей мере футов тридцать и такие тяжелые, что на открывание каждой уходит по четыре защитника. Я откашливаюсь и расправляю плечи, даже не пытаясь вглядываться в лица товарищей-стражей, когда те склоняют головы и отступают назад. Было бы бессмысленно искать какой-то смысл в их выражении лиц. Они знают о причинах моего вызова не больше моего.

Сила, которую я чувствую при отворении дверей, обрушивается на меня подобно мрачному ветру. Мое сердце вздрагивает, а кожа покрывается мурашками; это могущество лишь нарастает, когда я вхожу в освещенную факелами залу, где с потолка свисают тысячи мерцающих нитей, а их магия живет и дышит. Давящая тяжесть столь велика, что я падаю на одно колено прежде, чем успеваю принять осознанное решение сделать это.

Я закрываю глаза, борясь с порывом поднять взгляд. Их магия зовет меня. Испытывает, но я не поддаюсь. Это неизменно первое испытание. Каждый раз, когда я входил в эти покои для получения дара от Каллех за повышение в звании, они пели мне. Умоляли взглянуть.

Но еще никто не выживал, глядя прямо на нити Иссекающей.

Я выжидаю мгновение, делая медленный, размеренный вдох, а затем поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ледяно-голубыми глазами Каллех.

Это дерзкий и в то же время просчитанный шаг. Я хочу, чтобы Иссекающая знала: ей нечего опасаться с моей стороны. Что я — не более чем ее верный слуга, явившийся выполнить любую порученную задачу.

И если я здесь ради собственной казни, я хотел бы видеть ее приближение.

— Подойди, — голос Каллех холоден, как лед, но вовсе не от этого мои волосы встают дыбом. В Иссекающей отродясь не было тепла. Из трех Судеб она всегда была самой откровенной в отношении своей истинной сути — безжалостная до мозга костей. Опасная, и не только из-за черного дракона, возвышающегося за ее спиной.

Атайр. Вот истинная причина, почему мои легкие отказываются расправляться в полную силу.

Он огромен, его голова почти касается сводчатых потолков — хотя я не смею поднимать глаза, чтобы проверить, насколько близко его рога подобрались к нитям, боясь случайно взглянуть на них, — а шипастый хвост обвивает трон спереди и сзади.

Я, разумеется, знаю о нем. Я видел, как Каллех рассекает на нем небеса, выплевывая огонь во время охоты, но мне еще никогда не доводилось стоять так близко к этому чудовищному зверю.

Жар его дыхания касается моего лица, когда я поднимаюсь на ноги — настолько горячий, что на лбу выступают капли пота. Я отвожу глаза и от него тоже, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, на что можно посмотреть. Я уже выразил свое почтение Иссекающей. Если бы я продолжил пялиться на нее, это сочли бы за вызов, а Атайр, я уверен, воспринял бы прямой зрительный контакт с моей стороны как приглашение зажарить меня на месте.

Я выбираю самый безопасный вариант, устремив взгляд на неровный пол, сделанный из перетертых в пыль костей, и стараюсь не думать о том, по чему именно — и по кому — я ступаю. Серебряные глаза Атайра размером с кулак следят за мной периферийным зрением, из его ноздрей клубится дым, пока он, словно змея, раскачивает головой из стороны в сторону, а черный раздвоенный язык то и дело высушивается наружу, словно пытаясь распробовать мои намерения.

Я перевожу взгляд на трон Каллех — вычурное зрелище, сооруженное из костей, с той лишь разницей, что в отличие от пола кости здесь не измельчены, а цельны. Верх трона венчает арка из семи черепов, и я невольно задаюсь вопросом, чьи же это несчастные души были обречены день за днем наблюдать за происходящим в этих покоях.

Отогнав эту мысль, я продолжаю приближаться, сосредоточившись на костях, образующих ее подлокотники.

Каллех даже не приподнимает брови, когда я останавливаюсь в считанных футах и вновь опускаюсь на одно колено, коротко склонив голову в знак уважения. Я сглатываю, когда снова поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Ее длинные белые волосы сегодня заплетены так, будто она собралась в бой, что резко отличается от ее обычного распущенного вида, а глаза сияют особенно ярко.

Она миниатюрная женщина, красивая в той же манере, что и совершенно новый кинжал, а ее алые губы цветом напоминают кровь, которую пролил бы этот острый клинок, — разительный контраст с ее длинным черным платьем. Настолько темным, что оно словно поглощает окружающий свет.

— Ты счастлив, Бреннен? — спрашивает она, не отрывая глаз от нити, перекрученной между ее длинными пальцами. Я не смотрю прямо на нее, пока она ласкает нить, словно любимого питомца — бережно и нежно, но боковым зрением успеваю заметить переливы цветов. Оттенки черного, синего и фиолетового, каких я никогда раньше не видел.

Моя челюсть отвисает от удивления при виде ее вопроса, и, несмотря на все попытки сохранить беспристрастное выражение лица, брови невольно хмурятся.

— Конечно, — произношу я, снова склоняя голову в попытке скрыть шок. У этой женщины в ее украшенных драгоценностями руках сосредоточены судьбы всей вселенной, и все же она вызвала меня, чтобы спросить о моем счастье? Я ни на секунду не верю, что нахожусь здесь по этой причине, но не смею указывать ей на это.

— Ты сделал себе неплохое имя как защитник, — оценивающе произносит она. Она наклоняет голову набок, а ее взгляд скользит по моим рукам вверх к вытатуированным на коже дарам: моему дару посвящения — знаку Иссекающей — и дару правды, которым она одарила меня в тот день. Выше располагаются те, что я заслужил своей службой — дары, скрывающиеся под моими доспехами.

— Знаешь, я была весьма довольна, когда твои родители в день твоего наречения решили посвятить тебя мне, а не моим сестрам. Стоило мне лишь взглянуть на тебя, я поняла — ты особенный.

Я сглатываю, не понимая, к чему все это клонится.

— Благодарю.

— Надеюсь, дарованный мной в тот день дар сослужил тебе хорошую службу?

Она кивает на мой дар правды — магию, которая предупреждает меня о лжи и позволяет скреплять клятвы как истинные.

— Да, — отвечаю я, вкладывая в голос как можно больше благодарности.

Она улыбается.

— Думаю, я знала еще тогда, что ты используешь его хорошо. Что ты рожден для великих дел. — Она ерзает на троне, откидываясь назад. — Я следила за тобой, — продолжает она, и мои плечи напрягаются. — Удивительно, как быстро ты дослужился до Ан-Траса. Но я понимаю почему. Ты необычайно трудолюбив. Ты запрашиваешь самые опасные задания, самые суровые путешествия. И ты хорошо использовал свой дар, защищая это королевство.

Намек на удовлетворение, опасный и редкий, смешивается с замешательством, поселившимся в моем желудке. Зачем я здесь?

Иссекающая постукивает пальцами по подлокотнику трона.

— Как ты, я уверена, знаешь, континент На-Три сталкивается с периодом великой опасности.

Я завожу руки за спину.

— С приближением Эпохи это неудивительно, — говорю я, мысленно подсчитывая дни, оставшиеся до того момента, когда луны снова выстроятся в идеальную дугу, как это бывает раз в столетие, принося с собой монстров, которые проложат себе путь снизу.

— Мне говорят, ты преуспел в ликвидации любых формирующихся групп мятежников.

— Да. Было лишь несколько небольших очагов, как всегда бывает перед Эпохой. С ними разобрались должным образом.

Мои плечи расслабляются, пульс возвращается практически к норме. Такой круг вопросов меня не удивляет. Последние два года я провел в сборе разведданных об этих мятежных группах.

Каллех соединяет кончики пальцев домиком, качая головой.

— Приятно это слышать. Потому что нити предупредили нас об угрозе нашему континенту, которая еще страшнее Эпохи. И я считаю, что именно ты должен стать тем защитником, который поможет мне противостоять ей.

Она указывает на свисающие вокруг нее струйки, но я не свожу глаз с того, что впереди.

Гордость расцветает в моей груди, но тревога покалывает кожу. Эпоха славится своими жертвами. Тысячи мужчин и женщин будут уничтожены монстрами, спускающимися в королевство в поисках своей доли плоти.

— Хуже? — Я не могу придумать ничего более опасного для жителей На-Три, чем Эпоха. Сама эта мысль опустошает мой желудок.

Каллех кивает.

— Чем я могу послужить? — спрашиваю я, сохраняя беспристрастное выражение лица, чтобы скрыть беспокойство, и она поднимает палец, давая понять, что я должен встать. Зловещий огонек гордости вспыхивает в ее глазах, когда она наблюдает, как я поднимаюсь на ноги.

— Я уверена, ты слышал о женщинах, пропадающих по всему королевству.

— Да. Слышал. Есть новости?

Она возобновляет постукивание ногтями по подлокотнику трона, и моя кожа горит, когда ее взгляд падает на мою ладонь.

— Ты часто ездишь в Венгач. Почему? — спрашивает она, и я каменею от резкой смены темы. Я не свожу глаз с ее лица, пока нить парит под потолком, и, не глядя, она хватает ее, скользя пальцами по всей длине. Она замирает на мгновение, сузив глаза, и периферийным зрением я замечаю, как она несколько раз двигает пальцами вверх-вниз, а затем делает щипок. Больная улыбка искривляет ее губы.

Я замираю: от вида того, как она так непринужденно обрывает жизнь, у меня внутри все падает.

— Говори свободно, — произносит она с легким взмахом руки. Ее голос звучит непринужденно, словно она подбадривает меня, но крючья ее магии вонзаются в мою плоть, вытягивая ответ из моего горла.

— Это мой дом, — говорю я, в то время как отрезок нити под ее кончиками пальцев чернеет и рассыпается в прах. — Мне нравится навещать его, когда я не на задании.

— Это единственная причина? — спрашивает она легким голосом, словно мы обсуждаем погоду.

Я сглатываю.

— Я хожу навещать могилу моей обрученной. — Моя грудь сжимается от этого признания.

Она прижимает руку к сердцу.

— Ах да. Твоя милая Марсайли.

Я отшатываюсь от звука ее имени — так чуждо оно звучит в холодном рту Иссекающей.

— Убита вместе с пятью другими. Ее семьей. Я права? — Она протягивает руку, чтобы погладить шипастую корону Атайра, ее ладонь кажется такой крошечной по сравнению с головой зверя, и глубокое урчание вырывается из его груди, когда он трется о нее.

Моя челюсть подергивается от легкомысленности ее тона при разговоре о смерти женщины, которую я люблю, но я храню молчание. Нет причин говорить. Каллех знает ответ, и смерть для нее не чужда. Именно она запечатала их судьбы, хотя я не виню ее. Возможно, она и перерезала их нити, но не ее руки лишили их жизни.

В этом даже нет вины Измерительница. Она отмеряет наши жизни, но лишь тогда, когда причиной смерти не становится другой человек. Это единственное, что вне ее контроля, — убийство. Нить просто попала бы в руки Каллех в момент окончания ее жизни, и у нее не осталось бы выбора, кроме как оборвать ее.

— Да, — произношу я, пока адреналин бурлит в крови.

— Расскажи мне, как они умерли, — требует Иссекающая, ее голос превращается в камень.

Я каменею, сердце колотится, а разум борется, пытаясь угнаться за ходом ее мыслей. Мне требуется секунда, чтобы осознать ее приказ — что она хочет, чтобы я заново пережил их смерть.

Атайр поднимается, когда я не отвечаю сразу. Он опускает голову, из ноздрей клубится дым.

Я стискиваю зубы, когда магические крючки дергают снова.

— Это случилось ночью. Ее семья была найдена мертвой в собственном доме, но Марсайли… Она пыталась бежать. Я направлялся к месту службы. Меня не должно было быть два месяца. Я ждал до самого последнего момента, потому что она не хотела моего ухода. — Я проглатываю воспоминание о том, как Марсайли просила меня остаться еще немного. Мы были обручены всего несколько недель, и она еще не была готова к моему отъезду.

Если бы только я послушал.

— Я был как раз за холмом, когда почувствовал это. Толчок в груди, требующий вернуться. Я не мог этого объяснить, но у меня не было выбора, кроме как послушать. Она пыталась добраться до меня, думаю. — Мне требуется вся моя выучка, чтобы голос звучал бесстрастно, но кровь в жилах закипает. — Я нашел ее лежащей в траве возле ее горящего дома, с перерезанным горлом. Она испустила последний вздох на моих руках. Я опоздал и не смог спасти ни ее, ни остальную ее семью.

— Кто их убил? — спрашивает она, и на мгновение я колеблюсь. Мое горло горит, а губы кажутся непослушными. Но крючки дергают снова, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно. Она заставит меня произнести это так или иначе.

Имя, которое я отказывался произносить с тех пор, как похоронил Марсайли.

Я борюсь, пытаясь подавить поднимающуюся к горлу ярость, но ее вкус уже обволакивает мой язык.

— Прачка, — мой голос звучит почти как рычание.

— Да, — Каллех подается вперед. — Прачка.

Имя пронзает меня копьем в грудь, и с внезапной ясностью я осознаю, зачем меня сегодня сюда позвали.

Огонь бурлит в моей крови. Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти исполняет свое обещание.

— Она снова сбежала? — спрашиваю я.

— Нет, — отрезает Каллех. Атайр припадает к земле, но она кладет руку ему на морду, успокаивая зверя. Она делает глубокий вдох. — Хотя я понимаю, почему тебя это волнует, учитывая, что именно во время первого и единственного, — она бросает это слово в меня, словно дротик, — ее побега она убила твою драгоценную Марсайли. Скажи мне. Что ты знаешь о ее наказании?

Мне хочется швырнуть в нее кинжал. Велеть ей проявлять уважение, когда она произносит имя Марсайли, но я прикусываю язык.

— Она была привязана к Реке Смерти после того, как лишила жизни человека, которому ты предрекла смерть более века назад, — друга, который предал ее. Она увидела в реке одежды друга, которого собиралась убить, и вытащила их, чтобы смерть свершилась от ее собственных рук. Она вмешалась в судьбу и убила как своего друга, так и возлюбленную вопреки твоей воле. Она бросила тебе вызов, и ты прокляла ее стирать одежду мертвых во веки веков, очищая их грехи и позволяя душам переходить в потусторонний мир.

В глазах Иссекающей вспыхивают искорки.

— Уникальное наказание, не находишь? Я весьма им горжусь.

Я сжимаю ладони в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Могу ли я действительно говорить свободно? — спрашиваю я напряженным голосом.

Голова Атайра поворачивается в мою сторону, и на мгновение мне кажется, что Каллех лишь шевельнет пальцем, и от меня останется лишь кучка пемянкой золы, но она похлопывает дракона по носу и кивает.

Я выдыхаю с дрожью в голосе.

— Почему не смерть? — спрашиваю я, глядя прямо на Каллех. — Почему не покончить с ее жизнью?

Судьба на мгновение поджимает губы, прежде чем заговорить, и когда она отвечает, ее слова звучат сурово, как и всегда.

— Я скажу тебе, но лишь для того, чтобы ты осознал всю степень грозящей ей опасности.

Я киваю.

— Конечно.

Атайр фыркает, но Каллех поднимает руку.

— Смерть была приговором, вынесенным ей изначально, с согласия нас всех трех. Но, — она делает паузу, ее пальцы судорожно сжимают подлокотники трона, словно произнесение этих слов причиняет ей физическую боль, — когда я попыталась перерезать ее нить, она не поддалась.

Ее признание выбивает воздух из моих легких. Я не смею произнести ни звука, боясь, что любой вопрос вызовет вспышку гнева, которая закончится обрывом моей собственной нити. Иссекающая хорошо скрывает свой стыд, подняв подбородок и расправив плечи, но он таится в тенях ее лица.

Она взмахивает рукой, словно не придавая этому значения, но морщинки в уголках ее глаз говорят об обратном.

— Как такое возможно? Ты ведь это хочешь узнать, не так ли?

Я открываю рот, но слова не идут. Это действительно то, чего я хочу узнать, но я определенно не могу спрашивать об этом, когда Атайр опускает голову до моего уровня, а его когти впиваются в мрамор так, будто он собирается броситься вперед и вцепиться мне в горло.

Она гладит его по шее, успокаивая так, будто это может помешать ему превратить меня в кучку обугленных костей, и опускает подбородок.

— Я разрешила ему говорить свободно.

Он фыркает, и из его ноздрей клубится дым.

— Вы знаете, почему нить отказалась резаться? — спрашиваю я, тщательно подбирая слова, и губы королевы трогает одобрительная улыбка.

— Нет, — отвечает она.

— Есть ли шанс, что Измерительница не отмерила ее нить так, чтобы она оборвалась в тот момент? — спрашиваю я, перебирая в уме возможные варианты.

— Это не имело бы значения, даже если бы она этого не сделала. Хотя я связана честью с ее мерками в большинстве случаев, магия, которую она использует в своих обязанностях, текуча и позволяет этим меркам меняться при определенных обстоятельствах. Дело в намерении. Если бы я сочла тебя угрозой для королевства, законы между моими сестрами и мной не применялись бы. После того, что она совершила, я должна была иметь возможность покончить с ее жизнью, а следовательно, и с этой угрозой.

Она драматично вздыхает, словно играя на публику.

— Увы, ни одна из нас не смогла выяснить, почему ее конкретную нить нельзя оборвать. Такого не случалось ни до, ни после.

Я киваю, переваривая услышанное.

— Ее нельзя убить. — Слова жгут горло, когда они срываются с губ. — И поэтому вы поместили ее туда, где можете за ней наблюдать.

Улыбка Каллех в ответ жестока.

— Именно так. И больше ста лет она не доставляла никаких хлопот. Но, как ты знаешь, она сбежала, бежав в твою деревню, где устроила кровавую бойню. Ее поймали, и теперь она привязана к тому берегу не только магией, но и физически. Бесконечное наказание. Возможно, даже худшее, чем смерть.

— Понимаю, — киваю я, но в голове свербит мысль, зачатки которой я не могу сформулировать до конца. Судьбы: Ткачиха, Измерительница и Иссекающая. Те, кто создает саму ткань вселенной, и все же ответ ускользает от них. Эта мысль вызывает у меня тревогу.

— Зачем прятать ее?

Каллех склоняет голову.

— Деревни у реки знают о ней, но магия запрещает им рассказывать о ее местонахождении за пределами этих мест. Как и любому, кто случайно натыкается на нее. Она — призрак, таящийся во тьме. Поучительная история. Предупреждение для тех, кто решит бросить вызов моим сестрам и мне. Угроза куда острее, когда она преследует тебя в кошмарах. Когда ты не знаешь, где прячется чудовище, не так ли?

Я смотрю обратно на трон, в то время как сверху опускается еще одна нить, а с пальцев Каллех сыплется черный пепел.

— Тебя переводят к реке Басил, — продолжает она, прежде чем я успеваю ответить.

Я замираю, дыхание замерзает в легких.

— К реке… Чему?

— К реке Басил. Вот где ты ее найдешь. — Она встречается со мной взглядом, ее глаза сверлят меня насквозь. «Ты не забыта. Клянусь жизнью, я отомщу за тебя». Разве это не твои собственные слова?

Обещание, которое я произнес сотню раз, стоя на холодной земле среди туч Венгача, слетает с ее губ. То самое, которое я превратил в нерушимый обет с помощью клинка Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Моя челюсть отвисает от шока.

— Уж не удивление ли я вижу на твоем лице? Я — Иссекающая. Могущественнейшая из Судеб. Нет ничего в моем королевстве, о чем бы я не ведала.

— Конечно, моя королева, — говорю я, склоняя голову в знак почтения, хотя сказанное ею не является полной правдой. Судьбы могут улавливать проблески нити, мгновения из жизни человека, но они не способны видеть все, что произойдет. На это способна лишь богиня смерти. Иссекающая не знает, что жизнь подходит к концу, пока нить не окажется в ее пальцах.

Я не смею поправлять ее, а на губах играет улыбка. Потому что вот оно. Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти вывела меня на путь к Прачке. К реке Басил. Вот почему я не мог отыскать ее. Место, куда она была приговорена, не нанесено ни на одну карту. Лишь деревни, окружающие ее, знают, где она прячется, прикованная к реке, о существовании которой я и не подозревал до этого момента.

Иссекающая позвала меня сюда не для того, чтобы ставить под сомнение мой обет мести. Она позвала меня, чтобы воспользоваться им.

Мое сердце колотится, мышцы напрягаются, пальцы сжимаются в кулаки, а обет на ладони жжет огнем.

— Вы сказали, что ее нельзя убить, — произношу я, оставляя вопрос недосказанным.

Атайр рычит, и глаза Каллех сужаются.

— Я уверена, ты найдешь способ исправить это. — Она подается вперед, прикладывая руку к груди. — Я чувствую глубину твоей ненависти. Жажду мести в твоем сердце. В конце концов, ты рискнул своей душой, чтобы дать нерушимый обет убить ее. Я уверена, ты отыщешь способ сделать это.

Она откидывается на спинку трона.

— Ты должен выяснить, что она сделала, чтобы изменить свою нить. Любую информацию, которая может оказаться полезной. Я хочу знать, способна ли она менять чужие нити. Делала ли она это. И после того, как соберешь всю доступную информацию, ты найдешь способ убить ее. До тех пор ты будешь следить за тем, чтобы она оставалась в надежном месте. Как я уже говорила, женщины пропадают, — повторяет она, и до меня наконец до конца доходит смысл ее слов.

Я сглатываю.

— И я нужен вам, чтобы убедиться: Прачка не окажется среди них, пока вы не узнаете все, что вам нужно.

Она кивает.

— Мы не знаем, где эти женщины. Они не могут быть мертвы. Я не обрезала их нити. Мы с сестрами не уверены, связаны ли эти исчезновения с действиями групп мятежников или чем-то еще. Но это не имеет значения. Крайне важно, чтобы Прачка не сбежала. Ты же помнишь, что случилось в прошлый раз.

Холодная ярость опаляет мои легкие от этого напоминания, и та ночь проносится перед глазами. Кровь Марсайли. Крик ее сестры, когда та узнала, что остальные члены ее семьи не выжили.

— Да. Я помню.

— Разумеется, в случае твоего согласия ты будешь немедленно повышен до Ан-Ард. Мало того, я также вознагражу Венгач дополнительным оружием и четырьмя дополнительными стражами в том месте, которое они выберут.

Моя челюсть отвисает. Повышение означало бы каменный дом для моих братьев и сестер вместо той хижины, где они живут сейчас. Ежемесячное денежное пособие на еду и одежду. Обучение для младших.

Наемник для них на время Эпохи.

Благодаря средствам, а также оружию и защитным чарам у моей деревни появится реальный шанс на выживание.

Каллех опирается на подлокотник кресла, ковыряя край какой-то бедренной кости.

— Это огромный скачок с Ан-Траса до Ан-Арда. Но он оправдан. Прачка мерзка. Злобна и опасна. Ее нельзя недооценивать. Она попытается искусить тебя своей скорбью. Будет рассказывать великолепные, чарующие лживые истории и играть на доброте твоего сердца. Она…

— Я согласен, — произношу я, прежде чем она успевает закончить предупреждение. — Я вас не подведу.

Каллех кивает, закрывая глаза. Огонь вспыхивает вдоль моих ребер и позвоночника, на руках, шее и теле, поскольку новые дары выжигаются чернилами на моих руках, ногах и торсе. На спине. Один за другим пустые метки воспламеняются — и пусть я еще не знаю, какими способностями был благословлен, их магия проникает в самые мои кости. Я не помню этого при наречении, но помню, когда меня повысили до Ан-Дарны и Ан-Траса. В одно мгновение я чувствую себя иначе — сильнее. Мое зрение становится острее, а разум — яснее.

— Я знаю, что не подведешь, — Каллех улыбается, но когда она открывает глаза, я не вижу в них доброты.

Она взмахивает рукой над головой, и несколько нитей парят в воздухе, танцуя и переплетаясь, пока не падают в ее длинные, похожие на когти пальцы. Мне приходится бороться с собой, чтобы не смотреть на них. Не пересчитывать.

— Но на случай, если тебе понадобится дополнительный стимул сохранять бдительность, пожалуй, я придержу их поблизости. Такие длинные, прекрасные струны, — произносит она. Она дергает за одну из них, и та звучит чище арфовой мелодии. — Моей сестре не нравится, когда все идет не по плану, знаешь ли. Было бы обидно, если бы она решила изменить свои мерки из-за того, что твоя миссия провалилась.

Атайр трется носом о нити, из его ноздрей клубится дым.

Во рту пересыхает. Семь струн. Этого не может быть…

— Киллиан, Эйден, Киан, Саорси, — продолжает она.

Воздух покидает мои легкие, волна головокружения накрывает меня так сильно, что я пропускаю последние три имени, но мне и не нужно их слышать, чтобы понять — это остальные мои братья и сестры. Угроза Каллех кристально ясна.

Оступлюсь — и она перережет нити.

Оступлюсь — и остальная моя семья погибнет.

Оступлюсь — и во всем этом буду виноват только я.