3 БЕА

Лолли устроилась на вершине хребта, всего в пятнадцати или около того драконьих шагах от меня. Ее когти впиваются в камень, отправляя валуны катиться вниз по лощине, а мои легкие сжимаются от трепета. Смеси замешательства и восторга. За весь век, что я прикована к этому проклятому Судьбами месту, она не приземлялась ни разу, и я понятия не имею, что это значит. Почему именно сейчас, только после смерти женщины в зеленом? Может ли это быть простым совпадением?

Вряд ли.

Она низко опускает голову, и я задерживаю дыхание, когда она издает глубокий, скорбный вопль, разносящийся эхом по долине. Стараясь не спугнуть ее, я слезаю со своего насеста, следя за тем, чтобы движения оставались плавными и выверенными, но даже оказавшись ближе, чем когда-либо прежде, она словно не замечает меня.

Она водит головой из стороны в сторону, выискивая что-то. Неужели она ищет меня?

— Лолли? — зову я, но ее взгляд скользит прямо мимо меня, лишь подтверждая то, о чем я давно догадывалась. Из-за какой-то магии она просто не видит меня. Быть может, ее предназначение действительно сводится лишь к тому, чтобы остановить меня в случае побега?

Вытянув шею, она снова ревет, и земля под моими ногами дрожит. Я делаю шаг назад, затаив дыхание, но вместо того, чтобы вновь взмыть в небо, она ложится, и из ее ноздрей поднимается пар, когда она укладывает голову на густую охапку вереска.

Я стою неподвижно, зачарованно наблюдая за ее дыханием, за тем, как чешуя переливается в угасающем свете, и, несмотря на то что мне положено испытывать страх, я не чувствую его. Мне хочется подойти к ней. Коснуться ее мерцающих крыльев и проверить, теплая она на ощупь или прохладная.

Из ее ноздрей снова клубится дым от глубокого выдоха, а затем она засыпает. Я устраиваюсь на речном дне, завороженно следя за ней. Усталость наваливается на тело — глубинная, костная усталость, заставляющая свернуться калачиком и отгородиться от всего мира, но оторвать взгляд от величественного создания я не в силах. Что, если я засну, а когда проснусь, ее уже не будет? Что, если это мой единственный шанс оказаться так близко к ней?

— Отдыхай тогда, Лолли. Я тоже устала, — говорю я, но не ложусь, а усаживаюсь на речном берегу, обхватив колени руками.

Глубокое урчание доносится из груди дракона, словно она отчитывает меня.

— Ты права. Уверена, у тебя уже есть имя, — произношу я, чувствуя себя глупо оттого, что мне так отчаянно нужен друг, раз я притворяюсь, будто действительно знаю этого прекрасного зверя.

Я смотрю на нее в угасающем свете добрых несколько часов, не в силах успокоить сердце. Морось над темной водой становится гуще, по мере того как солнце опускается за горизонт. Где-то вдалеке ухает сова, а река замирает — такая чистая и неподвижная, что в лунном свете можно пересчитать каждую веснушку на переносице. Можно разглядеть мои дикие рыжие волосы и серо-голубые глаза так отчетливо, будто я смотрю в зеркало.

Все идет так, как и должно быть.

И все же, даже несмотря на отвлечение в виде дракона, женщина в зеленом платье крутится у меня в голове. Я пытаюсь прогнать образ ее длинных, изящных пальцев, тянущихся к ярким полевым цветам. Ее широкую улыбку, когда она подставляла лицо солнцу.

Желчь подступает к горлу.

Почему я не увидела ее гибели? Была ли это ошибка, и Иссекающая не оборвала ее нить? Или она пытает меня, показывая проблески радости и счастья?

Я подбираю палку и провожу ею по грязи. На это должна быть причина. Даже Лолли, казалось, почувствовала это. Каждый раз, когда душа отправлялась в Потусторонний мир, меня заставляли видеть именно это. Смерть.

Так что же я видела? Последние мгновения женщины? Счастливые, оборванные слишком рано? Меня тревожит неведение относительно того, что прервало ее жизнь.

Она была на холме среди полевых цветов. Может, это укус пчелы? Именно так забрало отца моей любимой подруги Эммы, когда мы были детьми.

Может, падение?

Вероятно, я так никогда и не узнаю.

Возможно, никакой причины вовсе нет. Вполне вероятно, что Иссекающая просто издевается надо мной. Меняет условия проклятия, заставляя меня сомневаться в собственном рассудке.

И все же меня не покидает ощущение неправильности происходящего.

Отчаянно пытаясь отвлечься от кружащихся в голове мыслей, я сильнее веду палкой по земле — одна длинная вертикальная черта, затем изогнутая поперек. От правого края этой отметки линия идет вниз под углом, закручиваясь внизу петлей.

Мои руки замирают. Я не могу вспомнить остальную часть дара. Полузаконченный символ смотрит на меня, но он ничуть не помогает избавиться от тревоги. Лицо женщины снова всплывает в памяти, и я закрываю глаза, пытаясь заменить ее улыбку остальной частью рисунка — даром, что был дарован мне в день наречения именем, в день, когда меня посвятили Иссекающей, той самой Судьбе, что приговорила меня к этому месту.

Я стараюсь мысленно воссоздать завершенную форму дара — черные линии, что некогда покрывали мою кожу, наделяя меня магией, которую я уже не могу вспомнить, — но теперь она утрачена для меня, словно крик ворона на ветру.

Покачав головой, я стираю изображение босой ногой, грязь чавкает между пальцами, и начинаю заново.

Я смещаюсь, и моя цепь цепляется за дыру у подола платья. Тяжело вздохнув, я достаю иглу и катушку из тайника под каменной подушкой, отматывая последние дюймы нитки. Я не особенно переживаю о том, где достать еще. Мертвецы редко отправляются на покой с теми вещами, о которых я действительно мечтаю, но в их карманах часто находятся иглы и шпульки.

Я поднимаю некогда кремовую шерсть моей юбки к лунному свету, теперь всю в грязи и торфе. Она тяжело повисает в руке, пока я ищу дыру.

Со временем юбка истончилась, разрывы стали появляться гораздо чаще, чем много лет назад, и я задаюсь вопросом, настанет ли день, когда ее уже нельзя будет зашить.

От этой мысли меня бросает в дрожь, когда я протыкаю иглой влажную ткань и вплетаю красную нитку, стягивая края вместе. Это напоминает зашитую ножевую рану — сморщенная кожа с красной корочкой в центре.

Если бы только все раны заживали так легко.

Ветер усиливается, и я крепко зажмуриваюсь, собираясь с силами, прежде чем завязать нить и подняться на колени.

Грешникам нет покоя.

Я всматриваюсь в воду, опускаясь на колени. Что, если она снова станет мутной? Едва ли я смотрю в силах пережить еще одно видение жизни после стольких смертей, но когда одежда появляется выше по течению, река остается прозрачной. Никаких кружащихся водоворотов. Никаких бурных течений, и тогда острая боль пронзает область за грудиной. Ветер шепчет имя — Виктор, — и я вижу в ряби лицо мужчины.

Облегчение, которое я испытываю при виде его смерти — утопления, — поразительно. Эта смерть предрешена судьбой. Это не ошибка.

На этот раз я не боюсь с рекой.

Я не свожу глаз со спящего дракона, опускаясь на колени, а в мои руки плавно опускаются клетчатый синий килт и белая туника. Руки настолько измазанные кровью, что, хотя я проведу вечность с руками, погруженными в реку Басил, они никогда не отмоются дочиста.

Я запускаю пальцы в карманы, и на этот раз они не пусты.

Мое сердце стучит о ребра, пока пальцы шарят по предмету внутри. Какое-то ожерелье, судя по длинной цепочке, касающейся моего запястья. Дыхание учащается, когда я крепко сжимаю его в руке. Река утягивает килт, но я успеваю вытащить вещицу до того, как она исчезнет вниз по течению.

Золото старого медальона блестит в лунном свете, когда я вынимаю его из воды, и я замираю, а сердце едва не выпрыгивает из груди.

Предмет в моей руке оказывается не просто медальоном.

Похоже на подвеску наречения. Я задерживаю дыхание, сильнее сжимая ожерелье. Каждый ребенок получает такую на церемонии наречения. Брошь или медальон с символом Судьбы, которой родители решили его посвятить, вместе с даром, которым эта Судьба его благословила.

Мое сердцебиение ускоряется, в груди прорастает опасное зернышко надежды. Вот оно. Имя, данное с любовью, — четвертый из пяти предметов, необходимых мне для заклинания, чтобы разрушить мое проклятие и положить конец этой бессмертной жизни полнейших мук. Прежде чем я смогу умолять Судью о милосердии за свои преступления. Доказать ему, что я искупила свою вину за неповиновение Судьбам и лишение жизней, и показать, что я изменилась.

Я рассматриваю символ выгравированного на передней панели круга с тремя линиями — дар ловкости. Это уникальный дар. В то время как некоторые требуют от владельца осознанного выбора для его активации, этот просто становился частью человека. Этот ребенок был наделен проворными, твердыми пальцами и, скорее всего, вырос бы швеей или портнихой. Может быть, плотником или ремесленником.

Дрожащими руками я поддеваю медальон, дыхание срывается на частые вдохи.

Медальон щелкает, и я задерживаю дыхание, стирая воду, размывающую поверхность. Внутренняя сторона потерта, словно пальцы бесконечным ритмом гладили металл, как талисман: потускневшее золото на узорчатой кромке окружает портрет прекрасной маленькой девочки. А на другой стороне — имя.

Я судорожно втягиваю воздух.

Только… Я стираю грязь, и в желудке завязывается жгучий и едкий страх. Там, где когда-то было выгравировано имя, буквы оказались стерты, едва заметными остались лишь буквы Д и О.

Я переворачиваю медальон в поисках другого места, где могло быть выгравировано имя, ведь это просто ошибка. Это подвеска наречения. Имени не может не быть.

И все же его нет.

Разочарование пронзает мое сердце острее зазубренной стрелы. Я снова открываю медальон, глядя на портрет маленькой девочки. Как судьба могла быть столь жестокой, чтобы принести мне эту подвеску, но воспользоваться ею я не могу? Поглаживая крошечную фотографию, я гадаю, где сейчас этот ребенок. Неужели я уже выстирала ее одежду? Именно поэтому ее имя стерто, а металл вокруг портрета затерт от прикосновений?

Может быть, я выстирала их много лет назад, и Виктор решил последовать за ней в Потусторонний мир сегодняшней ночью, потому что больше не мог выносить мысль о том, что его оставили позади.

Я вновь заставляю себя проглотить разочарование. На то, чтобы отыскать предметы для заклинания, есть причины — это непросто. Я должна страдать в их поисках, если хочу искупить свои грехи. Прихватив медальон с собой, я возвращаюсь к холмику из мха, пушицы, папоротника и вереска, который служит мне постелью. Пусть он и не пригодится для моего заклинания, он все равно прекрасен, выполнен из золота и в будущем вполне может сойти за разменную монету.

Возможно, какая-нибудь добрая душа забредет к моей реке, и я смогла бы обменять его на буханку хлеба. На какую-нибудь обувь или плащ. Это маловероятно, но я нахожусь достаточно близко к Дальбасайлу и нескольким другим маленьким деревням, так что это возможно.

Я приподнимаю камень, который использую вместо подушки, и запускаю пальцы на пару дюймов в сырую землю под ним, где спрятаны остальные мои пожитки. Мое имущество скудно: костяная иголка, половина бруска мыла, несколько латунных монет и огарок пчелиной свечи — хотя зажечь его у меня все равно нет возможности.

И тогда, спрятанные глубже под моей коллекцией, я нахожу их.

Два старых свернутых пергамента. Старая деревянная трубка — сосуд, что хранит дыхание. Куриный бог, частичка родного дома и очага. Ржавая траурная брошь — оплаканный конец.

Причина, по которой я обыскиваю карманы мертвецов.

Слова заклинания давно выцвели на пергаментах, но это не имеет значения. Они высечены в глубинах моей души.

С зарождения королевства На-Три магия Басила очищала грехи умирающих по собственной воле. За твои преступления против Судеб отныне твоим костям нести украденную ношу. Ты будешь очищать одежды мертвых во веки веков, и кровь каждой проходящей души пройдет через твои пальцы, навсегда окрасив твои руки.

Руки, которые больше никогда не познают покоя.

Ты будешь желать смерти.

Пусть она никогда не найдет тебя.

Я с кристальной четкостью помню тот момент, когда прочла это. Какая же я была дура. Я была уверена, что никогда не пожелаю смерти, и все же теперь, когда она мне недоступна, это единственное, чего я хочу. Я закрываю глаза, представляя вторую записку, которую нашла зажатой между двумя камнями на расстоянии драконьего полета, словно Судьбы и вовсе не хотели, чтобы я ее нашла.

У каждого проклятия есть противоядие.

Собери осколки завершенной жизни: сосуд, что хранит дыхание, имя, данное с любовью, частичку дома и очага, нарушенное обещание и оплаканный конец. Свяжи их в тартан. Скрепи искренней верой и изменившимся сердцем, а затем отправь в Потусторонний мир.

Лишь тогда, если река примет твою мольбу, ты сможешь выбрать последовать за ними.

Нарушенное обещание.

Имя, данное с любовью.

Это все, что мне осталось отыскать.

С новой волной разочарования я прячу медальон среди прочих сокровищ и гадаю, отыщутся ли когда-нибудь последние части заклинания или пройдет еще целое столетие без того, что мне необходимо, чтобы отправить собственные одежды вниз по реке и обрести свободу. Разве Судьбы просто не убьют меня, когда я это сделаю, лишая меня еще одного выбора?

Надеюсь, нет. Мне хотелось бы уйти на покой на собственных условиях и лишь тогда, когда я буду уверена, что сделала все возможное, чтобы искупить свои преступления. Я хочу обрести мир после смерти. А не продолжать страдать внизу точно так же, как страдала наверху.

Ветер снова порывисто дует, я убираю пожитки обратно в мягкую землю и поворачиваюсь к реке.

Моя песня проплывает по долине — шепот на воде, — и я замираю.

Потому что пою ее не я.

Никакой вспышки боли. Никакого имени на ветру или смерти в мыслях.

Лишь мелодия, которая становится громче, ползя по камням и обвивая мои лодыжки. Она поднимается вверх по позвоночнику, и по коже бегут мурашки.

Я поднимаю голову, поворачиваясь к концу реки. Мелодия взмывает ввысь, и тут я вижу ее.

Женщину, наполовину погруженную в воду; ее черное платье расстилается вокруг нее так, что напоминает извивающиеся черные пальцы Потустороннего мира. Ее волосы настолько длинные, что концы касаются воды — яркие белые пряди резко контрастируют с ее ягодными губами и светло-карими глазами.

— Кто ты? — спрашиваю я, и ее губы трогает улыбка. Она затягивает песню сызнова — мелодию, которая принадлежит мне.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

— Перестань… — испуганно произношу я, но она поднимает руки над головой, покачиваясь в такт жутковатой мелодии. Слова моей песни меняются, и я цепенею.

Он идет по реке. Он идет на твой след.

Он зол и он жаждет исполнить обет.

Остерегайся меча и правды во тьме.

Он идет по реке. Он идет к тебе.

Последние слова мелодии замирают, отражаясь эхом по воцарившейся в лощине тишине.

Я оборачиваюсь на своего дракона на хребте, но та выглядит не более осведомленной о присутствии женщины, чем я сама.

— Кто ты? — снова спрашиваю я дрожащим голосом. — И кто этот он?

Она проводит пальцами по воде, словно щекоча ее. Женщина смеется, поворачивая голову, и лишь тогда я замечаю ее ошеломляющую красоту. В ней есть неземная, потусторонняя легкость: кожа светится мягким сиянием, а глаза вовсе не карие, как мне показалось, а чистейшего золота. У нее пухлые губы и высокие скулы, а резкий изгиб челюсти почему-то смягчает острые черты ее лица.

— Ты богиня, — шепчу я, вскакивая на ноги, когда до меня доходит осознание.

Она склоняет голову набок.

— Я многое. Если хочешь, можешь считать меня Музой любви и безумия.

Она делает круговой поворот и вскидывает голову к луне, а затем резко замирает, улыбка исчезает с ее лица. Она сужает глаза, и ее манера поведения мгновенно меняется.

— Но вопрос этот задавать не стоит. Ты знаешь, кто ты?

— Я прачка, — произношу я, стараясь держать голос ровно.

— Ах, неужели это все, кто ты есть?

Она постукивает себя по подбородку, а ее глаза блестят чем-то неуловимым. Злобой?

Нет. Все именно так, как она сказала — безумием.

Она цокает языком.

— Почему ты выглядишь так испуганно? Ты ведь знаешь, мы с тобой не так уж различны. Разве ты не помнишь каково это — быть сведенной с ума?

Тошнота подступает к горлу от ее насмешек.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, обнимая себя за плечи. Мне не нужны ее загадки. Ее ребусы.

Она делает один шаг вперед.

— Я пришла с предупреждением. Готовься — он идет.

— Кто? — спрашиваю я, чувствуя, как колотится сердце. — Кто идет? Кто тебя прислал?

Улыбка богини становится шире, обнажая слишком много неправдоподобно белых зубов.

— О, разумеется, тот, кто вспомнит.

Ее голос падает до ледяного шепота:

— Тот, кто положит конец истории твоего кровожадного правления.

— Я никого не убивала. С тех пор как…

Я не могу заставить себя произнести это слово вслух. Венгач. Деревня, где я совершила свои преступления в тот день, когда мой рассудок помутился.

Она запрокидывает голову в смехе, и в одно мгновение цвет ее платья меняется с черного на…

Зеленый.

В точности такое же платье, как у женщины из моего видения.

Мои ноги едва не подкашиваются.

— Нет. Я ее не убивала.

Брови богини хмурятся от недоумения.

— И все же, разве она не мертва? — спрашивает она, подтверждая мои худшие страхи. — В конце концов, именно это запустило все механизмы. Он идет.

— Кто этот он?! — кричу я, а в ушах шумит кровь.

— Тот, кто вспомнит.

Она наклоняет голову.

— Тот, кого ты уничтожила.

Моя кровь стынет в жилах. Тот, кого я уничтожила? Я никого не уничтожала, кроме тех, кого убила. Их смерти могут омрачать мою душу, но они мертвы. Они не могут вернуться за мной.

Разве могут?

— Ты и я не такие уж и разные, — повторяет она, склоняя голову, и у меня внутри все переворачивается.

Видение. Дракон.

— Это что же, безумие? Мой разум снова меня предает?

— Все мы немного безумны, дорогая, — произносит она, и ее глаза весело блещут.

Она хихикает, и этот звук становится почти маниакальным, пока она погружается в воду с головой.

— Он идет! Он и… — ее слова обрываются, когда она полностью уходит под воду.

Я спотыкаюсь, бросаясь вперед, чтобы схватить ее, но… Она вовсе не тонет. Она растворяется. Белизна ее волос становится прозрачной, тело исчезает в завитках пузырьков, уплывающих в Потусторонний мир.

Течение дергает за ноги, и я ныряю в воду в поисках женщины, отчаянно желая потребовать от нее ответов, но мои руки касаются лишь каменистого речного дна.

Я замираю, а слова богини кружатся в голове.

Тот, кто вспомнит.

Тот, кого ты уничтожила.

Ветер неестественно затихает, и в жуткой тишине я остаюсь лишь с двумя осознаниями.

Богиня исчезла.

И он идет.