57 БРЕННЕН

Беа и я стоим лицом к Загробному миру, пока последние лучи света исчезают за хребтом, а луна просвечивает сквозь туман.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь, активируя свой дан слуха. И тут замечаю, что Беа не дышит. Я не улавливаю шороха ее вдохов и выдохов, но отчетливо слышу бешеный стук ее сердца.

— Кажется, это работает, — произношу я. Беа резко кивает, но не похоже, чтобы она была в этом убеждена. Она остается у костра еще долго после наступления темноты, и я присоединяюсь к ней, не в силах даже представить себе, что оставлю ее здесь одну.

Мы молчим, но мое возбуждение от созерцания ее днем никуда не исчезает.

Беа то и дело поднимает взгляд к небу, но каждые несколько минут ее глаза устремляются в сторону Загробного мира — я думаю, она прислушивается, выжидая души, удостоверяясь, что не слышит их. И по мере того как идут часы, ее тревога, похоже, утихает. Снова — я поражаюсь этому — Беа нашла способ решить одну из наших многочисленных проблем.

Я пытаюсь сосредоточиться на резьбе по дереву, но каждые несколько секунд мой взгляд соскальзывает на нее, на ее мягкие черты, подсвеченные отблесками костра. Ночью она становится почти что еще прекраснее. Ее длинные ресницы оставляют тени на щеках, то же делают и пухлые губы, а веснушки в лунном свете кажутся на бледной коже еще заметнее.

Она встречается со мной взглядом, и я жду, что она отвернется, но она этого не делает. Она выдерживает мой взгляд, и напряжение в груди и внизу живота только нарастает.

— Ты пялишься, — говорит она, уголки ее губ приподнимаются, а щеки розовеют, и боже, от этого кровь еще сильнее приливает к паху. Какая-то часть ее печали, кажется, рассеялась, и я ловлю себя на мысли, что благодарен ей за возвращение к ее обычной привычке поддразнивать меня.

— Ничего подобного, — отмахиваюсь я, глядя на свою птицу.

— Я бы не возражала, если бы и так, — бросает она, и кончики ее ушей окрашиваются в розовый цвет.

Я сжимаю губы, силой отводя взгляд от ее лица. Он падает на ее цепь, и желудок скручивает узлом.

— Я еще не нашла способа сбежать, если ты проверяешь именно это, — поддразнивает она, а я глухо мычу, потому что сейчас уже почти готов пожелать, чтобы она это сделала. Если бы она исчезла, я бы не смог ее убить. Я мог бы побежать к своей семье, уничтожить их даны посвящения и залечь на дно, защищая их до тех пор, пока Верховная Богиня не пришла бы за мной. Сберегло бы это их от гибели от руки Каратель? Будь я в этом уверен хоть на секунду, я бы сделал это не задумываясь. Верховная Богиня может забрать мою душу. Сейчас мне, пожалуй, уже плевать.

Она смотрит на птицу у меня в руке, склонив голову.

— Если я жаворонок… то какой птицей был бы ты? Малиновкой? — спрашивает она.

— Я не птица, — отвечаю я, и Беа откидывается назад, оценивающе разглядывая меня.

— Кто же ты тогда? — интересуется она. Я делаю еще один срез ножом.

— Я волк, — бросаю я, и она смеется. По-настоящему смеется надо мной.

— Не стоит приписывать себе лишнего, о ужасный волк. Ты еще не причинил мне вреда.

Я замираю.

— Но причиню.

Она издает неопределенный звук, теребя край платья.

— По-моему, ты только языком треплешь. Ты хочешь меня, но сидишь по другую сторону костра. Ты собираешься меня убить, но палец о палец не ударил, чтобы лишить меня жизни. Напротив, как ты сам заметил, ты ее спас.

— Вообще-то нет, — ворчу я, и она снова смеется.

— Ты ведешь себя так, будто все это просто, — говорю я, не сводя глаз с поделки, хотя все мое внимание приковано к ней.

— Разве нет? — спрашивает она, но я игнорирую ее вопрос. У меня нет на него ответа. Особенно когда я знаю, что не пытался учиться убивать ее так, как следовало бы.

Она вздыхает в ответ на мое молчание.

— По-моему, это по-человечески, — продолжает она, — желать того, чего желать не положено. Оказаться между молотом и наковальней. Это не делает тебя плохим человеком.

И снова я ничего не отвечаю.

— Ты хороший человек, — произносит она.

— Я не такой, — огрызаюсь я, резким движением ножа отрывая крыло от деревянной птицы. Стиснув зубы, я бросаю его в костер, и в ночное небо взлетает сноп искр.

Она подбирает другой кусок дерева и бросает мне.

— Такой. Ты не сможешь меня переубедить, — говорит она, и я едва не рычу от ее попыток доказать мне, что я не мерзок из-за собственных желаний. — Ты помогал мне больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда ненавидел меня.

И вдруг до меня доходит, почему ее печаль отступила.

Она убедила себя, что сможет заставить меня увидеть полутона.

Но здесь нет никаких полутонов.

— Ты должна меня бояться, — говорю я тише, уже скорее предупреждая, чем угрожая. Или, может, это мольба — мне нужно, чтобы она боялась меня, потому что я не уверен, что смогу сдержаться, если она продолжит говорить о моих желаниях.

Ее дыхание становится поверхностным, но она качает головой.

— Что ж, я не боюсь.

Мое сердце пропускает удар, и я замираю, зависнув рукой над куском дерева. Как она может не бояться, когда я стану ее погибелью? Когда я причиню ей боль.

Я бросаю дерево и уверенным шагом подхожу к ней. Я беру ее за руку, направляя ее ладонь к своему паху — достаточно медленно, чтобы при желании она могла легко отстраниться.

Она не отстраняется.

Ее пальцы касаются меня поверх килта, а губы приоткрываются в безмолвном «о».

Это зрелище — приоткрытые губы — почти доводит меня до безумия. Под ее рукой я тверд как камень, пульсирую от желания, но в ее глазах нет ни унции страха. Только голод.

Она встречается со мной взглядом.

— Я по-прежнему тебя не боюсь, — шепчет она, и я опускаюсь перед ней на колени. Ее рыжие волосы щекочут мне лицо, меня окутывает запах можжевельника, и от этого я возбуждаюсь еще сильнее — до невозможной, болезненной дрожи.

— Если бы ты знала, что́ я думал сделать с тобой, — мой голос падает до низкого шепота, — какие образы проносились у меня в голове весь день, ты бы боялась.

Ее щеки вспыхивают, но она не отводит взгляд, и черт побери, это проникает под самую кожу. Это ошибка, всё до единого. Сближаться так сильно. Позволять ей трогать меня — и при этом не иметь возможности отнять ее руку.

— И что же ты думал со мной сделать? — шепчет она, и мой член дергается. Это вызов, но мягкий.

Хорошо. Может, если она узнает точно, чего жаждет мое тело, она наконец почувствует страх, который и должна испытывать. Она обязана, ведь это? Пересечение этой черты? Погубит нас обоих. Как она этого не понимает?

Я опускаю подбородок, присаживаясь перед ней на корточки и подаваясь вперед так близко, что мой нос оказывается всего в нескольких дюймах от ее носа.

— Я думал о том, чтобы раздвинуть тебе ноги, обнажить тебя подо мной и пировать тобой, пока не насыщусь. А я — очень, — мой голос густеет, превращаясь почти в рычание, — очень голодный мужчина.

Она сжимает колени, а ее глаза вспыхивают от жара.

— Что еще?

Ее дыхание обжигает мое лицо подаюсь навстречу.

— Я представлял, как прижимаю тебя к земле, как беру тебя так жестко, что ты кричишь. Так нежно, что ты плачешь. И всеми способами между ними. Заставляя тебя забыть твое имя. Твое проклятие. Это замученное существование, в котором ты живешь. Входя в тебя снова и снова, пока твое сладкое, влажное тепло не сожмет меня изнутри. И даже тогда я бы не дал тебе передышки. Я бы продолжал дальше, глубже и грубее, пока не выжег бы себя в твоем теле на вечность.

Ее рот приоткрывается, дыхание сбивается.

— Думаешь, это меня пугает? — спрашивает она.

— Должно бы, — отвечаю я.

— Ни капельки. Ты меня не пугаешь, Бреннен. Ничуть.

Она поднимается, отряхивает юбку и направляется к палатке. Возле самого входа она останавливается и бросает через плечо:

— Даже если ты на самом деле хочешь сделать все это, ты не сможешь. Я бы не позволила тебе прикоснуться ко мне снова. Не тогда, когда это лишит тебя магии. Не тогда, когда мы понятия не имеем, с чем столкнемся, и она тебе еще понадобится. Так что можешь простить себя, Бреннен, за то, что возжелал монстра.

И я отчетливо понимаю: она видит меня насквозь, до самых потаенных глубин души.

Она грустно улыбается и исчезает внутри.

Мне хочется сделать это прямо сейчас. Достать член и найти хоть какое-то облегчение от этого мучения, лишь бы остановить безумие, бурлящее в голове. Я не могу думать. Едва могу дышать. Потому что это уже не просто желание — это острая необходимость. Неукротимая, всепоглощающая и совершенно не знающая пощады жажда.

И все же я не позволяю себе разрядку. Так нельзя. Особенно пока на мне висит невыполненный долг.