56 БРЕННЕН

Мой член пульсирует. Меня раздирает такая больная ломота, но я отказываюсь идти в палатку, даже если все, чего мне сейчас хочется, — взять себя за плоть и облегчить это давление. Я опускаю голову на руки, заставляя себя вообразить лицо Марсайли. Вытравить из памяти огненные кудри Беа, заменив их светлыми волосами. Серо-глазные с карими.

Потому что как я могу так предавать ее память? Как я могу позволять себе такие мысли?

Дело не в том, что, по моему мнению, Марсайли стала бы упрекать меня за чувства к другой. Я уверен: она хотела бы, чтобы я был счастлив. Хотела бы, чтобы я познал все то, что могут предложить жизнь и любовь.

Но не с ней. Даже если Беа не желала того, что сотворила.

Я вонзаю нож в свою деревяшку, но не могу сосредоточиться, срезая слишком большой кусок с крыла.

Ветер поднимается, и Беа отрывается от рисования палочкой на грязи, всматриваясь в реку в ожидании одежды, которая скоро должна приплыть. Мы больше не проронили ни слова, и от этого молчания меня едва ли не выворачивает наизнанку. От позы, полной поражения. От боли в ее глазах.

Я не могу заставить себя не смотреть, когда она поднимается, идет к реке и принимает в хрупкие ладони платье. Она цепенеет, а я выпрямляюсь, когда она извлекает из кармана что-то похожее на несколько связанных вместе палочек. Беа поднимает их к свету, поворачивая то так, то эдак.

— Что это? — спрашиваю я, заглядывая ей через плечо.

Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить, словно собираясь с духом.

— Думаю, это «Seun a’ chaorainn». Рябиновый оберег. — Глаза Беа сужаются, и она вглядывается в туман Загробного мира.

— Рябиновый оберег? — переспрашиваю я, и она кивает.

— Древняя рунная магия. Три рябиновые ветки с кусочком кости, привязанным нитью из рябиновых ягод, укрепленные даном, чтобы отгонять духов.

Я придвигаюсь ближе, разглядывая крошечный дан, вырезанный на палочках. Я не спрашиваю, откуда ей это известно. Это магия, такая же незаконная, как заклинания из книги Гарольда, но мне уже плевать.

Беа водит пальцами по узлам веток, склонив голову.

— Принесешь длинную палку? Такую, чтобы можно было воткнуть ее в речное дно? И есть ли у тебя бечевка?

Она наконец встречается со мной взглядом, и я едва не вздрагиваю от темных кругов под ее глазами.

— Да, — отзываюсь я, спешно направляясь к палатке за припасами, радуясь, что могу хоть чем-то ей помочь. Если я не способен предложить ей то, чего она действительно хочет, то по крайней мере могу выручить, когда это необходимо.

Когда я возвращаюсь, Беа заходит в реку так далеко, насколько позволяет цепь, оставаясь всего в нескольких футах от чернильного тумана Загробного мира.

До меня доходит догадка.

— Думаешь, он удержит души внизу? — спрашиваю я.

Она не смотрит на меня.

— Думаешь, сработает?

Я вглядываюсь в темную пелену, пораженный ее гениальностью.

— Не знаю, но попытаться стоит.

Она кивает, протягивая руку, и Беа роняет оберег в мою ладонь. Я прохожу мимо нее, останавливаясь меньше чем в футе от чернильной темноты. Она не тянется ко мне так, как к ней, но я все равно действую осторожно, стараясь не касаться ее, пока крепко вонзаю палку в речное дно. Убедившись, что течению не свалить ветку, я привязываю к ней оберег.

Яркая красная нить резко выделяется на фоне черноты Загробного мира, и от этого зрелища по спине бегут мурашки.

Беа окликает меня с самого конца своей цепи.

— Если ночью мы услышим их крики боли… Если я ошибаюсь насчет того, что они спят там внизу, и после захода солнца они не смогут выбраться, ты снимешь его?

— Ты хочешь, чтобы они бродили здесь? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и приподнимая брови.

Она сцепляет руки в замок.

— Нет. Не хочу. Но я не хочу, чтобы они были в ловушке. Я знаю, каково это — не иметь возможности отправиться туда, куда хочешь. Я не желаю такой участи этим душам.

Ей слова заставляют меня захотеть ее еще сильнее. Она готова жить в страхе и чувствовать боль мертвых, страдать, лишь бы эти души не мучились.

— Хорошо, — бросаю я, возвращаясь к Беа вброд.

Она напрягается, когда я касаюсь ладонью ее поясницы. Это прикосновение случайно. Не осознанный выбор, но я все равно не могу отстранить руку, пока она благополучно не выбирается на берег.

Контакт мимолетен, но он обжигает мою ладонь, а клятвенный оброк вспыхивает резкой болью. Даже когда боль утихает, покалывание остается, и по коже потрескивает энергия.

Я трясу рукой, возвращаясь к костру, и переворачиваю кабана, чтобы дожарить его с другой стороны, словно ничего не произошло. Словно этого дня никогда не было.