2 БРЕННЕН

Чтобы добраться до мертвых, требуется шестьсот девяносто семь шагов.

Каждый Самайн я считаю их.

Каждый раз, поднимаясь наверх — проклиная старейшин деревни за то, что выбрали для захоронения ушедших вершину холма в небесах, — я задаюсь вопросом: ради всех мест на свете, почему именно здесь? Первые несколько подъемов я думал, что мы обязаны хоронить наших мертвецов на этих холмах, чтобы приблизить их души к Солас, но этого не может быть. Единственные богини, которым есть до них дело, находятся внизу.

Мои мышцы горят от напряжения, пока я продолжаю путь наверх, и единственное, что ведет меня вперед — это жажда мести, поселившаяся внутри моей грудной клетки. Этот переход тяжелее любых тренировок, и каждый раз, преодолевая его, я думаю о тех, у кого нет молодости или выносливости для такого путешествия.

Думаю, в этом и заключается истинная причина, почему кладбище находится здесь. Здесь нужно заслужить свою скорбь, а затем однажды, по мере того как время идет и тело устает, ты вынужден отпустить ее.

Только вот даже когда мое тело откажет мне, я этого не сделаю.

Ни в этой жизни, ни в следующей.

Горе — это все, что у меня осталось, и я не сдамся.

Туман становится все гуще по мере того, как я поднимаюсь выше, но мой дар зрения согревает мое плечо, пробиваясь сквозь плотную мглу и темноту, когда я достигаю мрачной макушки холма. Морось студит мои кости, а ветер бросает волосы мне в глаза, но я не убираю их, протягивая руку, чтобы коснуться калитки.

Под моими пальцами она холодна, но это ничуть не остужает обжигающе-белую ярость, что клокочет в моей крови каждый раз, когда я устремляю взор на камни внутри нее.

— Мир покоящимся здесь, — шепчу я.

Мой голос резок, сердце колотится, когда я с мертвенной хваткой сжимаю пальцы на железе.

Металлические петли визжат, словно вопль банши, когда я толкаю ее, и этот звук эхом разносится по клочку земли, вмещающему почти семьдесят могил; некоторые настолько старые, что рассыпаются в прах, а другие столь новые, что сидят даже при самом скудном лунном свете. Запах торфа поднимается из-под моих ботинок, когда я направляюсь в дальнюю часть кладбища, шагая по неровным участкам земли и поросшим лишайником камням.

Холод щиплет нос, и белые клубки воздуха вырываются из моих легких, когда я поворачиваю к могиле женщины, ради которой совершаю этот путь.

Марсайли Леннокс.

У меня перед глазами все плывет, когда я читаю имя своей обрученной — моей невесты, — а воспоминание о том, как она хватала ртом воздух, пока из ее горла клокотала кровь, заглушает стук моего сердца.

Я никогда не забуду этот звук.

Я опускаюсь на колени и рукавом вытираю грязь, прилипшую к краям надгробия, пока оно не становится чистым. Теснота в груди нарастает, когда я открываю свой спорран и выкладываю то, что в нем находится.

Ритуал уже знаком, но я не нахожу в нем утешения. Не тогда, когда прошло пять Самайнов, а богиня смерти отказалась услышать мою мольбу.

Дрожащими руками я складываю шесть гладких камней в пирамидку-керн — по одному за каждый год с той ночи, когда Марсайли перерезали горло. Перед ней я кладу другие дары: тис, можжевельник, вереск, рябиновую кору и толстую белую ленту, что некогда украшала длинные светлые волосы моей любимой. Мое дыхание становится поверхностным, когда я погружаю пальцы в холодную землю над ее могилой, зачерпываю пригоршню почвы и рассыпаю ее сверху.

Последние лучи солнца скрываются за холмами, и я кладу руку на горку камней, вытягивая магию из своего дара тепла и концентрируя ее в ладони.

Я сглатываю.

— По мере того как истончается завеса в эту благословенную ночь Самайна, Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь мою мольбу, — молюсь я. Отчаянные нотки в каждом слоге звучат как просьба о милосердии, но мне все равно.

Если мольба принесет мне месть, которой я жажду — нет, месть, которую я требую, — так тому и быть. Если мне придется разрушить этот мир камень за камнем, корень за корнем, прокладывая себе путь вниз, пока я не забарабаню в ворота Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти, значит, я так и поступлю.

Дым поднимается из-под моих пальцев, жар в руке становится почти невыносимым, и кучка хвороста вспыхивает, оранжевые языки пламени лижут мою кожу.

Закрыв глаза, я представляю лицо Марсайли. Я понижаю голос, и мрачные нотки в моем тоне требуют, чтобы богиня услышала меня. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, услышь меня. Я обыскал озера и вересковые пустоши, но чудовище, убившее мою обрученную, остается в тени. — Волна ярости вскипает в моей крови, и я делаю паузу, глубоко вдыхая, чтобы успокоиться. — Она прячется во тьме, вне досягаемости моей мести. Мести, которая по праву принадлежит мне. Укажи мне путь, чтобы найти ее. Позволь мне восстановить справедливость, которой заслуживает Марсайли.

Огонь потрескивает, искры летят в небо и исчезают среди звезд, пока я жду ответа от богини. Я не знаю, чего именно жду — толчка, указывающего, куда идти, знания о том, где искать, — но ничего не происходит.

— Послушай меня! — кричу я, гадая, не забрался ли я слишком высоко в небо, чтобы богиня услышала меня внизу, и поднимаюсь на ноги. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти!

Имя эхом разносится по ночи, взмывая во всех направлениях, и мой рев прокатывается по просторным холмам.

— Услышь мою мольбу! Я добьюсь мести. Направь меня на верный путь! Отправь меня к той, что убила мою Марсайли!

Я стою там, раскинув руки, тяжело вздымая грудь. Где-то вдалеке кричит кроншнеп, и облако проплывает над луной.

Я задерживаю дыхание, но никаких шепотов не слышно. Никаких знаков. И на мгновение мне кажется, что я снова пришел сюда зря. Что пройдет еще один год, не приблизив меня к поимке чудовища, на которое я охочусь.

Но прежде чем я успеваю выдохнуть, ветер врывается на кладбище — порыв настолько яростный, что меня сбивает с ног. Он прохладен для кожи, но надежда, которую он зажигает в груди, горячее пламени, вмиг рассеивая озноб. Огонь гаснет, дымок поднимается от кучки тлеющих углей, а ветер стихает так же внезапно, как и появился.

Наступает долгий миг, когда склон холма словно затаивает дыхание вместе со мной. Звезды не мигают. Мягкое серебристое свечение поднимается среди пепла, мерцая в ночи и маня меня, словно блуждающий огонек.

Дрожащими руками я протягиваю ладонь и хватаю его. Жар обжигает кожу, но я не отпускаю. Магия моего дара исцеления достаточно быстро залечит ожоги.

Затаив дыхание, я переворачиваю предмет — это кинжал, такой же древний, как земля, на которой я стою на коленях. Я счищаю сажу и пепел, разглядывая переливающееся лезвие. Мое сердце колотится, когда заключенная в нем магия покалывает кожу, и я понимаю, что клинок вовсе не металлический, а выкован из драконьей чешуи, а латунная рукоять вырезана в форме ворона.

Я чуть не роняю оружие. То самое, о котором ходят легенды, но которого никто никогда не видел.

Личный кинжал Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Клинок уз.

Ветер, холод и морось отступают, когда мои пальцы смыкаются на узорчатой рукояти.

Я поднимаю клинок к лунному свету, разглядывая его. В металле отражаются мои глаза — того же зеленого оттенка, что и у всех моих братьев и сестер. Маленькая Саорси, которой всего пять лет, и которую я почти вырастил после гибели родителей в крушении повозки всего через несколько недель после ее рождения.

Мысль о ее сияющих глазах и ямочках заставляет меня заминки — едва ли не единственное, что способно на это. Она — причина, по меньшей мере, того, что я все еще жив. Родившаяся всего через несколько месяцев после того, как я потерял Марсайли, она стала причиной, почему я не последовал за своей любовью в Потусторонний мир, когда ее отняли у меня.

Тогда я был ей нужен, но нужен ли я ей теперь? Я представляю лица своих братьев и сестер. Их руки, испачканные землей возле нашего дома, от сбора пшеницы и картофеля.

Если я заключу эту сделку, этот нерушимый обет с богиней смерти, и потерплю неудачу, это будет стоить мне не только жизни, но и самой моей души, а также любой надежды когда-либо воссоединиться с семьей в Потустороннем мире. Я буду принадлежать Верховной Богине, старшей сестре и Богине жизни и смерти вечно, не имея возможности обрести покой, запертый в роли ее слуги смерти. Но пока я поворачиваю кинжал в лунном свете, решимость крепнет во мне, укрепляя мою твердость.

Я давным-давно поклялся, что добьюсь справедливости для Марсайли. Это обещание уже было для меня нерушимым. Пусть оно будет записано моей кровью и скреплено обетом с клинком Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Я не боюсь, потому что не потерплю неудачу.

Как когда-то я ласкал щеку Марсайли, я обвожу пальцем буквы ее имени на могиле, а затем провожу кинжалом по коже, рассекая ее прямо там, где, будь Марсайли со мной, однажды наверняка проявился бы дар родственных душ.

Символ, который подтвердил бы то, что я и так знал. Что в тот Белтейн, когда луна замирает — ночь, когда влюбленные затаивают дыхание, узнавая, сплелись ли их сердца воедино, — на наших ладонях появились бы парные дары, отмечающие нас как суженых, связь, выбранную самой богиней любви.

Я смотрю на эту кожу, ярко-красная кровь сочиться из глубокого пореза, и не могу отделаться от мысли, насколько это символично. Пусть моя плоть будет изуродована так же, как мое сердце. Если у меня не может быть родственной душóй моей возлюбленной, пусть это станет знаком, чтящим ее.

Лужа крови в моей ладони увеличивается, пока не начинает капать с пальцев, и я выпускаю кинжал, прикладывая кровоточащую руку к надгробию Марсайли. Темно-зеленые лозы прорываются сквозь землю, начиная обвивать оружие.

— Ты не забыта.

Кровь сочится по изогнутому верху, и я наблюдаю, как одна-единственная струйка стекает по лицевой стороне камня, проходя прямо по ее имени, пока не достигает земли.

— Клянусь жизнью, я отомщу за тебя.

Кровь начинает дымиться, а затем пузыриться, могила становится горячей, как раскаленный уголь, и я с абсолютной уверенностью понимаю: пути назад нет. От следующих слов, что сорвутся с моих губ, уже не отступить. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, прими мою сделку. К следующему Самайну я уничтожу того, кто украл тебя у меня — или пусть моя душа будет потеряна.

В груди раздается щелчок. Гудение оседает в легких и сжимает сердце, пока моя сделка предлагается и принимается в крови и намерении. Лозы, обвивающие кинжал, скручиваются, втягивая его в мягкую землю, а порез на ладони вспыхивает агонией, проходя сквозь кожу, мышцы и сухожилия прямо до костей. На мгновение я не могу вдохнуть. Меня едва не тошнит — интенсивность магии, меняющей сам мой костный мозг, невыносима, но я стискиваю зубы, отказываясь перед ней пасовать.

Вместо этого я приветствую ее, купаюсь в ней, потому что эта боль имеет значение.

Наконец-то я получу свою месть.

Я представляю в мыслях лицо Марсайли — мягкие губы, карие глаза и светлые волосы, изящный нос, — пока боль наконец не утихает. Лишь тогда я оттягиваю руку, чтобы осмотреть рану. Порез все еще кровоточит, но кожа вокруг него стала темнее ночи, и бледные черные линии змеятся по моей ладони, словно яд в венах.

— Спасибо, — шепчу я богине, поднимаясь, чтобы уйти. Мне не хочется задерживаться теперь, когда мой обет завершен. Пусть здесь покоится тело Марсайли — клочок земли, который она больше никогда не покинет, — но это не то место, где живет ее дух.

И не то место, где будет свершена моя месть.

— Твоя смерть будет отплачена, моя любовь, — обещаю я ветру, гадая, как долго придется ждать, пока Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти укажет мне путь к мести, пока я шагаю через холодные железные ворота. Горячая кровь капает с кончиков моих пальцев, но я не вытираю ее. Пусть она отметит каждый из шестисот девяносто семи шагов обратно к живым.

Пусть земля хранит мое обещание, пока я не вернусь.

— Бреннен, — голос прорезает ночь, когда я дохожу до последних ступеней, к Венгачу. К моей семье.

Адреналин вливается в вены, голова резко поднимается, а рука инстинктивно тянется к длинному клинку на бедре. Я щурюсь во тьму, и мой дар зрения согревается.

— Это всего лишь я.

Я замираю.

— Гаррик? Что ты здесь делаешь?

Я должен был почувствовать облегчение, узнав своего старейшего друга, но вместо этого кожа покрывается мурашками от тревоги. Мне не нравится, что я не услышал его приближения. Что позволил себе настолько отвлечься, что оказался застигнут врасплох.

Я поднимаю подбородок, заставляя руку опуститься, и гадаю, почему он вернулся домой.

Гаррик одет под стать мне в форму защитника — черно-красный тартан с широким мечом за спиной. Из всех стражей, с которыми я служил, мы с ним ближе всего. Он из моей деревни, друг, у которого всегда наготове добродушная улыбка и шутка в кармане, именно поэтому моя грудь сжимается, когда я замечаю мрачную линию его губ и напряженные плечи.

— Что случилось? — спрашиваю я, и паника просачивается в кровь. Неужели что-то случилось с моей семьей? С Саорси? Я не вынесу этой мысли.

Он встречается со мной взглядом, а затем выдает весть без долгих вступлений, такую же чистую, как удар клинка Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти по моей ладони.

— Иссекающая призвала тебя.