55 БЕА

Снег продолжает падать, укрывая пурпурный вереск толстым белым покрывалом. Обычно это мое самое нелюбимое время года. Месяцы, когда я замерзаю до мозга костей, зубы стучат, а конечности трясутся. Но с моим даном тепла я обнаруживаю, что мне это даже нравится. Снег красив и приносит в лощину умиротворение, которого я никогда раньше не позволяла себе заметить.

Я подбрасываю полено, затем откидываюсь назад, протягивая ладонь, чтобы поймать снег. Мерцающие хлопья мгновенно тают на коже, оставляя крошечные капельки воды, напоминающие росу.

Бреннен всё еще не вернулся с охоты, и моя кожа покалывает от воспоминаний о том, как он наблюдал за мной. Я заметила его задолго до того, как повернулась в его сторону. И все же ничего не сказала, желая узнать, почему он стоял там и пялился. Надеясь, что, может быть, не только я одна ощущаю это притяжение между нами. В те долгие, напряженные мгновения это было волнительно.

Но когда я вынырнула из воды, на его лице не было и следа похоти. Там было отвращение.

Это причинило почти физическую боль, выжигая пустоту на месте тех крох надежды, что между нами зарождается дружба. Быть может, нечто большее. Именно поэтому я сказала маме-лисице, что Бреннен меня ненавидел — хотя больше я уже не верила, что это действительно так. По крайней мере, не в том смысле, что раньше. Я сказала это, потому что знала: его это заденет. Хотелось, чтобы он почувствовал острый укус разочарования, точно так же, как я, когда увидела его лицо.

Неужели я настолько отчаянно жаждала его тепла и расположения, что выдумала то, чего на самом деле не было?

Это жжет сильнее, чем я предполагала, но я пытаюсь заглушить боль. Стыд за то, что я вообще вообразила, будто начинаю что-то для него значить, и напоминание себе о том, что я всего лишь задание. Узница.

Я бросаю взгляд на другой берег реки, где лисята с набитыми животами свернулись клубочком внутри бревна. Если не считать всего остального, присутствие Бреннен хотя бы позволило мне их накормить. Может быть, они останутся. Может быть, в отличие от моего дракона, однажды они подойдут достаточно близко, чтобы я могла к ним прикоснуться. Обрести хоть какое-то подобие связи.

Я тереблю край платья, пытаясь выгнать из головы образ обескураженного лица Бреннен.

Позади раздается глухой стук, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У ног Бреннен на земле лежит уже выпотрошенный, очищенный кабан, нанизанный на толстую палку. Не говоря ни слова, он вбивает в землю две Y-образные ветки по обе стороны от костра. Он подбирает тушу, тяжело пыхтя и с трудом совмещая палку с пазами. Он не смотрит на меня, его движения быстры и сосредоточены. Волосы растрепаны, лицо напряжено, и я пытаюсь разглядеть за этой маской хоть какие-то эмоции.

Когда он уходил, его голос казался таким грустным. Таким растерянным. Но сейчас он выглядит так, будто движим чем-то первобытным. Словно что-то царапается в глубине его души, пытаясь вырваться из-под жесткого контроля.

— Зачем это? — спрашиваю я, и от одной мысли о жареной свинине во рту начинает выделяться слюна. — Ты поймал его для лис?

— Нет, — бурчит он, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. — Я поймал его для тебя.

Он берет флягу, его кадык судорожно дергается, когда он делает глубокий глоток.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Для меня?

Он провел здесь несколько месяцев и ни разу не делился со мной добычей. Так почему же сейчас?

Челюсть Бреннена сжата, мускул на щеке дергается. Он выглядит сердитым, но я понятия не имею, чем могла это вызвать — и почему это вдруг заставило его захотеть меня накормить. Он поворачивает тушу на вертеле.

— Я знал, что ты голодала, но и подумать не мог, что ты голодаешь сейчас. Ты не сказала мне. Я думал, тебе хватает рыбы и ягод. Ты ведь однажды отказалась от еды и никогда не просила моих пайков. Почти даже не смотрела на них. Я решил, что тебе, может, и вовсе не нужно есть.

Часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Сказать, что, конечно, я голодна. Всегда. Но жар в его глазах останавливает меня.

— Ну, строго говоря, это не так. А вот тебе еда нужна, и твоих пайков, судя по всему, едва хватает на тебя одного.

Он бросает в костер несколько бревен, качая головой, будто мой ответ лишь подливает масла в огонь его злости.

Я запинаюсь, судорожно соображая, что ответить. Он уже приносил мне столько всего нужного, так почему же я ничего не сказала?

— Я не думала, что ты поделился бы, если бы я попросила, — говорю я, прощупывая почву.

— Да поделился бы, черт побери, и ты сама это знаешь! — кричит он, раскидывая руки и наконец поворачиваясь ко мне лицом, прожигая меня взглядом.

Его слова эхом разносится по лощине, и стайка кроншнепов с испугом взмывает в небо. Грудь Бреннен ходит ходуном, а в глазах горит такой огонь, от которого мне становится жутко.

— Ты прав, — произношу я, сохраняя твердость в голосе, хотя по спине скребет вина. — Прости, что не сказала, что голодна, — тихо добавляю я. — Раньше я просила объедков у других мужчин, которые сюда захаживали, но они никогда не соглашались.

— Ну, я тебе не другие мужчины. — Он напрягается. — И что значит — захаживали?

Его пальцы сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.

На этот вопрос я отвечать не стану.

Он и так прекрасно понимает, о чем речь.

— Нет, — качает он головой, тяжело затылок. — Нет.

Это слово разит точнее кинжала в грудь, и я поднимаю руку к грудине, пытаясь унять боль. Этот укус жжет куда сильнее, чем ледяной ветер, обжигающий щеки.

— Когда-то я была красивой, знаешь ли. До пятен крови. Мужчины время от времени наведывались сюда в поисках острых ощущений. Им хотелось узнать: можно ли уложить в постель саму Прачку?

— Замолчи, — бросает он.

— Почему? Большинство мужчин не столь благородны, как ты. Я им не давалась, если ты об этом переживаешь. Или ты просто в недоумении, как вообще кто-то мог меня захотеть? Именно поэтому тебя так воротило, когда ты увидел мое тело?

— Воротило? — переспрашивает он, и его голос падает до опасного хриплого шепота, от которого у меня на руках дыбом встают волоски.

Я не отвожу взгляд. Я знаю, что видела, и отступать не собираюсь.

— Ага. Я видела твое лицо, когда выходила из воды. — Я упираю руки в бока. — Ты простоял там гораздо дольше, чем те несколько мгновений, пока не появились лисы.

— Ты думаешь, меня от тебя воротит? — рычит он, и от звука его голоса по коже бегут мурашки. — Думаешь, я считаю, что тебя никто не может пожелать?

Он делает резкий шаг вперед, перехватывая мое запястье прямо поверх рукава.

Наклонившись ко мне, он сжимает мою руку так сильно, что становится почти больно, и когда он заговаривает снова, это звучит не громче низкого рокота:

— Воротит меня вовсе не от тебя. Меня воротит от самого себя. Потому что я увидел тебя — и захотел. — Он тычет пальцем себе в грудь. — Потому что это далеко не первый раз, когда мне безумно хочется намотать твои кудри на руку. Продегустировать языком тот дан, что между твоих грудей, и отведать этот прекрасный рот, который у тебя вечно не закрывается. Потому что ты совсем не похожа на ту женщину, которую я рассчитывал здесь встретить. Ты умна и остра на язык. Прекрасна настолько же, насколько сильна, и почему-то, несмотря на все выпавшие на твою долю ужасы, ты черт побери стоишь на ногах.

Он резко останавливается, трет лоб, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза его полны того, что я могу описать лишь как абсолютное опустошение.

— Ты стала жгучим пламенем на моей коже, с каждым днем разгорающимся все сильнее, пожирающим весь кислород на своем пути, поглощающим все, к чему ты прикасаешься. Каждую фибру моего существа, пока мой разум не способен вместить ничего, кроме тебя. Я едва могу дышать рядом с тобой из-за того, как сильно тебя хочу. Вот почему ты увидела отвращение на моем лице. Потому что меня прислали сюда убить тебя. Потому что я должен тебя убить. А вместо этого я хочу тебя сильнее, чем тот воздух, которого не могу вдохнуть.

Мой пульс стучит в ушах, заглушая все, кроме Бреннена. Его гнев и отчаяние. Я словно замерла, будто напрочь разучилась двигаться.

Он хочет меня.

Меня.

Грудь сжимает, внутри распускается что-то опасное. Неведомая мне нужда. Тоска по тому, чтобы на тебя так смотрели вечно. Быть желанной для такого мужчины.

Нет, не для такого мужчины. Только для него.

Он поднимает руку, и я вижу его ладонь, покрытую шрамами, исчерченную черными линиями.

— До чего же я слабовольный человек, — его голос трескается, в каждом слоге слышится поражение, — раз я все еще хочу тебя, даже когда у меня нет выбора, кроме как оборвать твою жизнь.

Слезы щиплют глаза, в то время как мне приходится плотно сдвинуть ноги, чтобы хоть немного унять зуд, нарастающий между ними.

— Я же говорила, все в порядке. Я знаю, что ты должен меня убить. Я не стану пытаться это изменить. Но, — я сглатываю. — Но пока не пришло время закончить то, зачем ты сюда пришел, ты можешь позволить себе хотеть меня тоже.

Эти слова кажутся опасными едва слетают с губ, уносясь прочь обрывками, словно семена одуванчика на ветру, но забирать их назад уже слишком поздно.

Он отступает так, будто я его обожгла.

— Ты ничего не понимаешь, — с болью в голосе произносит он. — Если я собираюсь… — он осекается, его челюсть напрягается. — Мне нужно тебя ненавидеть, но я не могу. Я не ненавижу.

Его признание бьет прямо в сердце, отзываясь глубокой скорбью по той битве, которую он ведет ради того, что считает правильным. Слезы щиплют глаза, размывая его очертания.

— Тогда не надо, — шепчу я.

Он закрывает глаза, качает головой и опускается у костра. Я следую за ним, кладу руку ему на рукав, умоляя прислушаться ко мне через прикосновение.

— Если тебе суждено убить меня, пусть так. Этого я и хотела, Бреннен — покоя. В конце концов, ты избавишь меня от мучений.

Эти слова должны звучать тяжеловесно, но это не так. Прошло немало времени с тех пор, как мысль о смерти пугала меня сильнее, чем мысль жить вечно, но теперь я чувствую, как этот страх подбирается к моему сердцу.

— Ты мог бы избавить меня от мучений и сейчас, — говорю я, одновременно и храбрая, и до смерти напуганная тем, что произношу это вслух.

Он не отвечает, его грудь вздымается, а взгляд по-прежнему прикован к моей руке, словно это прикосновение одновременно и слишком сильное, и недостаточное. Но что-то в его глазах подсказывает мне, что он хочет сказать больше. Что он сдерживается.

Мое сердце сжимается от той войны, что он явно ведет внутри себя, и я придвигаюсь ближе.

— Прошло очень, очень много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с чем-то иным, кроме ненависти и отвращения. И столько же — с тех пор, как меня касались с чем-то кроме гнева.

Я подсаживаюсь еще ближе, когда он не отвечает — теперь мое колено почти касается его бедра, и он смотрит на этот дюйм пространства между нами.

— Тебе не нужно ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. За твой оброк. Или за то, что хочешь меня. — Краска заливает мою шею, и мне приходится отвести взгляд, боясь, что если я увижу, как крепится его решимость ненавидеть меня, это меня уничтожит. — Ведь даже зная, что тебе предстоит сделать, я тоже тебя хочу.

Он закрывает глаза, его дыхание сбивается.

— Тебе действительно больше века не касались иначе как со злобой? — хрипло спрашивает он.

Я не отвечаю. Мне и не нужно. Я знаю, что было в том дневнике, который он читал — все подробности того, какими способами люди пытались меня убить. И это даже не половина правды.

Его рука поднимается, расстояние между его ладонью и моей щекой сокращается почти до нуля, словно он готов наплевать на все и коснуться меня. У меня перехватывает дыхание, сердце колотится, но его пальцы сжимаются в тугой кулак. Медленно выдохнув, Бреннен качает головой.

Он полностью убирает руку, подбирает с земли свою деревяшку и сжимает ее в кулаке, словно ему нужно ухватиться хоть за что-нибудь — за что угодно, кроме меня.

И это ранит больнее, чем все, что было написано в том дневнике.