1 БЕА

Кровь никогда не отмоется с моих ладоней.

Не в ледяных водах реки Басил, где долина спускается в каменистую лощину, а туман клубится и ползет среди сосен. И не слезами, что жгут глаза, когда я рассматриваю крапинки красного на мягком детском платьице в моих руках.

Это красивое платье, с цветами болотной календулы, но капли багровой крови портят кружево, их темные серединки выцветают до ржавчины, расплываясь наружу, подобно венцам чертополоха.

Пятна упрямы, но я не унываю. Это платье, в отличие от моих рук, я смогу очистить.

Магия скользит по моему языку, холодная и горькая, исторгая песню из моего горла, пока я работаю, но я не боюсь ее. Без моего голоса, призывающего эту душу домой, она будет вечно блуждать по верескам, не в силах обрести покой.

Иди за рекой. Не бойся.

Хозяйка найдет тебя к концу дня.

От нее не сбежать, будь ты богиней или служанкой.

Так ступай за моей рекой. Не бойся.

Я продолжаю петь, проверяя карманы, и тяжелый ком разочарования оседает в желудке, когда я обнаруживаю их пустыми, но мне не привыкать к этому чувству. Я быстро отгоняю его. Кончина этого ребенка не должна быть омрачена моим собственным эгоистичным стремлением к свободе. И все же крошечная его часть остается, задерживаясь.

Откашлявшись, я начинаю песню сначала. Я вожу тканью по усыпанному галькой дну реки, заставляя себя сосредоточиться на пятнах, а не на собственных невзгодах, и коря себя за этот проблеск надежды. С чего бы младенцу тащить с собой хоть что-то, не говоря уже об одной из реликвий, необходимых для снятия этого чертового проклятия, привязывающего меня к этому берегу?

Кровь наконец отступает, превращаясь в киноварные¹ дорожки, которые танцуют лентами в течении, плывя вниз по реке и исчезая в густом черном тумане Потустороннего мира. Туда, где кончается река, где темный туман ниспадает во все то, что ждет нас после того, как мы сделаем последний вдох.

Я не тороплюсь с очищением души малютки, осматривая каждый дюйм платья. Если ко мне попали ее одежды, Иссекающая уже готовится оборвать ее нить. Она уйдет через несколько минут, как и другие души, которых я уже омыла сегодня. Души, что вскоре обретут покой на старом храмовом кладбище в Стерларге, за полкоролевства отсюда.

Храм, который с минуты на минуту рухнет, сокрушив каждого человека внутри своих священных стен. Я видела это в своем воображении тридцать три раза за сегодняшнее утро. Тридцать три лица, искаженных ужасом, когда они тянутся к своим близким. Тридцать три имени, тихо прошептанных ветром.

Моя хватка на ткани усиливается, когда катастрофа снова разыгрывается в моем воображении, зрение затуманивается, а слезы скатываются по ресницам и бегут по щекам.

Нечасто я оплакиваю умирающих. По крайней мере, больше нет. После столетия этого бесконечного круговорота смерть просто стала частью жизни — нити ткутся, измеряются и в конце концов обрываются.

Но сегодня все иначе. Так много людей разом лишатся жизней, и их смерть не будет мирной.

Думаю, в этом худшая часть моего проклятия. Быть вынужденной знать причину каждой смерти в королевстве до того, как она произойдет, но не иметь возможности ее предотвратить. Даже такое чудовище, как я, не застраховано от подобной скорби, а потому я плачу по младенцу в платье с желтым кружевом. По всем ним.

Лишь когда я убеждаюсь, что одежда кристально чиста, я позволяю ей выскользнуть из пальцев и даю реке унести ее. Я смотрю вслед платью, и сердце мое сжимается от боли, когда длинные чернильные тени тянутся ко мне, увлекая наряд быстрее, чем способно нести течение, пока он не исчезает в черном тумане.

Я погружаю руку в реку, а затем прижимаю пальцы к ноющему сердцу. Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. — шепчу я, после чего касаюсь губ. — Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья. — И наконец касаюсь лба. — Да встретит ее Хранитель, да укажет ей путь Проводник, да помилуй ее Судья.

Ветер наконец стихает, мягкий фиолетовый вереск, устилающий лощину, замирает, и я закрываю глаза, давая себе последнюю минуту на скорбь, прежде чем взять себя в руки и продолжить работу. Я вздыхаю, опускаясь на пятки и вытирая ладони о шерстяной фартук. Это старая привычка, которая ничего не меняет. Ярко-красная кровь, пачкающая мои ладони и поднимающаяся по предплечьям, никуда не девается, как и воспоминания о том, откуда она взялась. О причине, по которой я буду прикована к этой реке до конца своей бессмертной жизни.

Все это с пугающей ясностью всплывает в памяти — люди, которых я убила, их крики, — словно Иссекающая попросила свою сестру вплести этот звук в мои воспоминания, чтобы я никогда, никогда не забыла содеянного.

Словно я могла.

Я опускаюсь на холодные камни, сдвигая тяжелую, толстую цепь на лодыжке так, чтобы было удобно поджать под себя ноги. Ледяная вода пропитывает мою юбку, и я медленно выдыхаю, возвращая реке эхо криков, звенящих в черепе. Нет смысла зацикливаться на прошлом. Особенно когда его невозможно смыть.

Закрыв глаза, я пытаюсь вспомнить время, когда мое стирание белья казалось столь скорбным. День, когда лица мертвецов оставались в памяти дольше тех минут, что уходили на пение песни и очищение их душ.

Это было десятилетия назад. Может, больше.

Год за годом, что тянулись, пока я отбывала свой срок, и мое жалкое подобие жизни превратилось не более чем в легенду. В миф. В сказку, которую матери рассказывают детям по ночам, чтобы те вели себя хорошо.

Я — Прачка. Убийца с реки Басил. Прачка, и не более того.

Я бросаю взгляд на деревья. По крайней мере, сегодня никто не пришел меня искать. Эта часть моего проклятия, пожалуй, даже хуже предчувствий смерти. Способ Судеб позаботиться о том, чтобы я вечно балансировала на грани тревоги, не имея возможности почувствовать себя в полной безопасности.

Найди меня, поймай меня — и я обязана ответить на твой вопрос. На любой, кроме того, как остановить смерть. Именно этот вопрос задают почти всегда. Причина, по которой большинство храбрецов ищет встречи с чудовищем у реки, а когда я не могу им помочь, они не оставляют меня невредимой.

Тень проплывает надо мной, и меня пробирает озноб, когда я смотрю вверх: огромная дракониха, длиннее целой пихты, пролетает над солнцем. Она потрясающа — настолько глубокого синего цвета, что кажется почти фиолетовой, с длинной шеей и шипами от рогов до хвоста. Большинство дней она проводит здесь на рассвете и закате, а ее крылья настолько тонки и переливчаты, будто в них вкраплены миллионы крошечных алмазов.

Иногда она зависает над долиной на несколько часов, и мне кажется, будто она моя. На самом деле, полагаю, она здесь лишь для того, чтобы я снова не сбежала, выполняя приказы дракона Иссекающей, Атайра, но мне нравится притворяться иначе.

Притворство — одна из немногих свобод, что у меня остались.

Я поднимаюсь на ноги, раскинув руки и устремив лицо к туманному, затянутому облаками небу. Мое сердце заходится в груди, словно позабыв, что я прикована к этим скалам. Словно оно думает, что стоило мне лишь оседлать ветер, я могла бы взлететь вместе со своим драконом — так далеко и высоко, что даже сами Судьи не смогли бы нас отыскать.

Словно читая мои мысли, тени Потустороннего мира тянутся ко мне длинными лентами. Вытягиваются и извиваются, словно жаждут утянуть меня на дно. В тысячный раз я закрываю глаза и прислушиваюсь к воде, которая исчезает в обрыве. Она журчит, а не падает с шумом, и хотя длины моей цепи недостаточно, чтобы заглянуть в черноту, мне кажется, я отчетливо представляю это — череду ступенек, ведущих вниз, пока они не достигают конца этого царства и начала следующего.

Темнота — мой друг, а эти тени — моя единственная компания.

Иди ко мне, дразнят они, и твоя боль закончится. Иди ко мне и наконец отдохни.

И о, как же я этого жажду! Это мое вечное желание — положить конец этой проклятой, бессмертной жизни. Я так часто представляла смерть, что она кажется мне старым любовником. Тем, по кому я не могу не тосковать. Тем, с кем я до безумия близко знакома, и все же каким-то образом он остается для меня чужаком, вечно ускользающим от меня.

Было время, когда я думала, что смогу найти путь в Потусторонний мир без заклинания. Или, по крайней мере, надеялась на это. В те дни, когда агония моего заключения была сильнее моего разума, а о покаянии или искуплении я еще не заботилась. Когда я не чувствовала ничего, кроме полного отчаяния.

«Забери меня!» — кричала я, умоляя, борясь с цепью в отчаянном стремлении добраться до него. Натягивая цепь в сторону темноты, как бешеное животное, сосредоточившись исключительно на прекращении неумолимых мук.

Я пыталась покончить с собой сотней способов. Голодовкой. Утоплением. Перерезав вены острым краем разбитого камня. Другие поступали еще хуже.

Но я больше не пытаюсь. Неважно, что я делаю с собой или что кто-то еще делает со мной. Я всегда исцеляюсь, независимо от тяжести травм. Я могу истощать себя до тех пор, пока не стану слишком слабой, чтобы стоять, но даже тогда мое тело не меняется. Я никогда не умираю, и я не могу перестать стирать. Проклятие этого не позволит.

Ветер снова поднимается, и мои руки тяжело падают по бокам, сломленные поражением.

«Только не снова», — шепчу я. Как может быть еще одна смерть так скоро, когда у меня все еще сводит пальцы от омывания душ из храма?

Магия тянет мое уставшее тело, пока я бреду обратно к берегу, хватая свой камень и наклоняясь вперед, чтобы опустить руки в поток. Я жду появления одежды, как делала это тысячи раз. Все всегда одинаково. Имя на ветру и лицо в воде, чья смерть проносится в моем голове, и знание о том, когда она произойдет.

За исключением того, что на этот раз все иначе.

Мое зрение плывет, голова кружится, река растворяется, превращаясь в залитый солнцем склон холма. Я отчаянно пытаюсь встать, ощущение мягкой травы под ногами кажется настолько чужеродным, что вызывает зуд. Внизу холма молодая девушка в зеленом кружится на солнце, улыбаясь и тянусь к бледно-розовому полевому цветку. Над долиной вокруг нее звучат волынки — мелодия, которую я никогда раньше не слышала. Мать гладит своего маленького белокурого сына по голове, и он смеется — всего на мгновение, прежде чем радостный звук трескается и видение рушится.

Я снова у своей реки.

Я отшатываюсь назад, тревога бурлит в желудке. То, что я видела, была не смерть.

Это была жизнь.

— Нет, — срывается с губ. Мой первый отказ за более чем столетие.

Вода замирает — слишком гладкая. Неестественно, словно на нее наложили внезапное заклятие, и я задерживаю дыхание, а где-то глубоко в груди зарождается надежда.

Разве река прислушивается к моей мольбе?

В ответ она бурлит — резкая перемена вмиг удушает любой проблеск надежды, поскольку вода закручивается неестественными водоворотами, поднимая со дна ил и окрашивая реку в буро-красный цвет. Запах болотного мирта распространяется повсюду, пока я не начинаю задыхаться от него, а странное подводное течение дергает за мой промокший подол. Что-то появляется выше по течению, и я отшатываюсь, когда до моих рук добирается одежда — платье нежнейшего зеленого оттенка.

Точь-в-точь такое, какое было на молодой женщине, собиравшей полевые цветы.

Я пытаюсь встать, забраться как можно дальше от реки. Ужас проникает в мою кровь, и тело раньше разума понимает, что я не смогу выстирать это платье.

Этой девушке не суждено умереть. Я не знаю откуда мне это известно, но уверена в этом так же, как в собственном имени. Ей предназначено жить. Кружась под музыку и смеясь со своими близкими.

И все же вот ее одежда.

Боль пронзает мои мышцы, когда я боюсь с магией, удерживающей меня на месте. Мое тело дергается вперед, ногти царапают холодный камень, когда я пытаюсь оттолкнуться назад, но меня снова рывком бросает на колени, будто подтаскивая за крюк под ребрами. Из моего горла вырывается безобразный звук, пугающий меня саму — нечто среднее между криком отчаяния и всхлипом агонии.

Я не хотела стирать одежду тех, кого прямо сейчас насмерть давит в храме. Я не хочу стирать ничьи вещи, но по крайней мере они, как и все остальные, были отмечены Судьбами. Эта смерть — должно быть, ошибка. Я должна была услышать ее имя. Увидеть причину ее гибели.

Закрыв глаза, я пытаюсь разжечь огонь, который когда-то жил глубоко в моем животе. Мне нужно остановить то, что происходит, но этот огонь почти погас, залитый водой, в которой я стою на коленях день за днем, год за годом.

Мои пальцы протестуют, сводя судорогой, когда я сильнее сжимаю ткань, а дыхание становится поверхностным, пока я изо всех сил пытаюсь притянуть платье к берегу. Возможно ли, что Иссекающая не оборвала эту нить? Это шло вразрез с узором. Быть может, если не очистить ее одежды для смерти, женщина продолжит жить. Ее душа не будет призвана в Потусторонний мир. Хранитель никогда не узнает, что нужно ждать ее. Проводник не укажет ей путь, а Судье не придется ее судить.

Может быть, она проживет остаток своей жизни так, как было изначально отмерено, и много лет спустя, после долгой и счастливой жизни, ветер призовет меня выстирать ее одежду, когда действительно настанет ее час.

Выпрямившись, я выравниваю дыхание, и моя решимость превращается из саржи² в железо.

Я не отправлю душу этой девочки на дно.

Используя все свои силы, я сминаю ткань в комок и тяну, но река сопротивляется, отказываясь позволить мне забрать то, что принадлежит ей.

— Пожалуйста, отдай его, — умоляю я. Мои мышцы горят, пока я стискиваю зубы и с силой тяну его вверх. Платье приподнимается над потоком, и на одно мгновение мне кажется, что я победила. Что, возможно, я сильнее, чем меня заставляли верить.

Но мощь реки превосходит мою.

Всегда превосходит.

Вспышка магии выгибает мне спину и заставляет руки погрузить одежду глубже в воду. Я не более чем марионетка на ниточках, когда против моей воли из горла рвется песня, а пальцы принимаются оттирать пятна. Пение звучит хрипло и болезненно, но я не могу сопротивляться. Я боюсь с этим на исходе оставшихся сил, мышцы горят, кровь окрашивает язык, когда я закусываю губу, но я не могу остановить себя и очистить это платье точно так же, как не могу заставить реку перестать течь в туманную тьму.

— Будь ты проклята! Это несправедливо, что у меня нет собственной воли. Что я беспомощна.

Воздух содрогается. Высоко вверху мой дракон издает скорбный вопль, и вода вздымается, бурная и требовательная. С яростным рывком река вырывает платье из моих дрожащих пальцев, словно голодный волк, бросающийся на добычу. Горе волной проносится во мне, и я упираюсь в речное дно, тяжело вздымая грудь и глядя, как оно кружится в течении, пока его не поглощает тьма.

— Tha mi duilich³, — шепчу я, мне жаль, но мой голос тонет в шуме стремительной реки. Я вздрагиваю, когда над головой раздается рев. Мурашки бегут по рукам, когда я смотрю наверх. Что-то изменилось. Мой дракон летит ниже обычного, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть шрам, которого никогда раньше не замечала — узкий и блеклый на нижней стороне ее брюха.

Она делает еще один круг, еще ниже, и на этот раз издает отчаянный стон.

Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на пульсацию в лодыжке.

Воздух под ее крыльями давит на лощину. Вода покрывается рябью, а деревья вокруг реки гнутся под этой тяжестью. Мои длинные рыжие волосы хлещут по лицу, и сердце колотится о ребра. Во мне поднимается ужас. Или благоговейный трепет?

Что бы это ни было, это величественно.

Мой дракон ревет, кружит и описывает дуги, пикирует и кружится, ее движения судорожны, почти так, будто она что-то ищет.

Неужели она ищет меня?

Эта мысль приводит меня в трепет.

С очередным ревом она посылает в небо струю огня, озаряя сумерки ярким взрывом оранжевого и золотого.

Мне следовало бы испугаться. Ее мощь настолько огромна, что опаляет мои щеки жаром, по которому я так долго скучала, но у меня нет желания сжиматься от страха. Вместо этого я взбираюсь на небольшой валун, чтобы оказаться ближе. Это самое невероятное зрелище, что я видела за целый век, и я хочу насладиться каждой секундой. Насладиться каждым мгновением этой красоты.

Но под этой красотой я чувствую нечто зловещее и опасное. Что-то меняется. Почему она ведет себя так только сейчас? Годами она была лишь спокойной, ровной и настойчивой фигурой, лениво исследующей туманное серое небо.

— Ты ведь тоже это почувствовала, Лолли? — кричу я ей вслед, а волосы все еще треплются на ветру от потоков воздуха под ее крыльями. — Эта смерть… Она была неправильной.

Голова моего дракона резко поворачивается в мою сторону, и на секунду мне кажется, что она мне ответит. Что, возможно, после стольких лет односторонних разговоров она наконец признает мое существование. Но ее взгляд скользит мимо меня, ничего не замечая, пока не останавливается на Потустороннем мире.

Я прослеживаю за ее взглядом, гадая, не находится ли душа девочки уже внизу.

Жуткое, томительное молчание опускается на лощину, и я замираю. Там, где мгновение назад Лолли кричала и била крыльями, теперь царит абсолютное и полное спокойствие.

Волоски на затылке встают дыбом, когда я отрываю взгляд от Потустороннего мира и снова смотрю наверх.

Впервые за столетие мое желание исполняется.

Мой дракон приземлился.