25 БЕА

Я не вижу Бреннена уже несколько часов, и за это время успеваю убедить себя, что он вообще не вернется. Что он направляется к Карателю, чтобы доложить: Прачка надежно заперта, и его долг здесь выполнен. Я снова смогу остаться одна, не тревожась о похищенных данах и разъяренных стражах. Но даже думая о его уходе, что-то глубоко внутри называет меня лгуньей.

Мой дракон рычит, словно соглашаясь.

— Цыц, Лолли, — шикаю я, хотя она права.

Даже когда он злится — а это, по правде говоря, почти всегда, — с ним приятно не быть в одиночестве. Приятно иметь кого-то, кроме собственного дракона, с кем можно поговорить. Того, кто, пусть и с неохотой, отвечает тебе, даже если большую часть времени сердится. Так что, когда я слышу приближающие шаги Бреннена, вспышка облегчения меня вовсе не удивляет.

Я поворачиваюсь на его покашливание и замираю.

Он выглядит как-то не так. Его уставшие глаза налиты кровью, но дело, кажется, вовсе не в усталости. Его челюсти плотно сжаты, так что желваки на лице ходуном ходят.

Но привлекает внимание не только его выражение лица. То, как он смотрит на меня — глаза сканируют мое тело, пальцы нервно сжимаются в кулаки по бокам. Сейчас он кажется каким-то более крупным. Более сильным. Плечи под туникой напряжены, мышцы на руках бугрятся, будто он сдерживает себя от какого-то удара, хотя я не понимаю от какого.

— Ты в порядке? — Вопрос срывается с губ раньше, чем я успеваю себя остановить, и я тут же жалею об этом. Судя по отрешенному, пугающему взгляду в его глазах, знать ответ мне совсем не хочется.

— Я в порядке. — Он отводит взгляд, и в груди что-то болезненно екает. Возникает странное желание подойти к нему. Потребовать, чтобы он объяснил, что стряслось.

Он садится гораздо дальше обычного, словно одна мысль о том, чтобы оказаться на расстоянии вытянутой руки от дракона, вызывает у него отвращение. Эта дистанция ранит, хотя я и не понимаю почему. В боку вдруг вспыхивает резкая, колющая боль.

Неужели он мне не поверил насчет помощи Кенне? Я была уверена, что поверил, пусть даже был слишком упрям и горд, чтобы признаться в этом. Мне казалось, когда он уходил в деревню, между нами возникло некое подобие взаимопонимания. Он злился, как обычно, и я была зла. Конечно, мы только что поругались, но ссора вроде как исчерпала себя. Я думала, он знает: я помогла ей, пусть и не скажу где, и ему больше не нужно бояться, что я причиню кому-то вред.

Но теперь он едва может на меня посмотреть.

Может, дело в чем-то другом? Вдруг он узнал о заклинании? О том, что я пыталась шарить по его вещам в поисках того, что нужно для завершения ритуала?

Нет, и это исключено. Я никогда не произносила вслух названия нужных мне предметов. Ни разу не просила никого из заглядывавших сюда отыскать их, боясь, что если не искуплю вину своими муками, Загробный мир ничего не примет. Что если все будет слишком просто, искупления не получится.

— Что произошло, пока тебя не было? — спрашиваю я, не в силах больше гадать.

Он не смотрит на меня, продолжая ковырять свою деревянную поделку.

— Ничего особенного. — Голос звучит натянуто.

Я обхватываю себя руками за талию, пытаясь унять порхающую внутри дрожь.

— Тебе что-то обо мне рассказали, да?

Его глаза резко встречаются с моими, и я вижу это. Перемену. В них все еще плещется привычная злость, но под ней… жалость.

Я ненавижу ее еще сильнее, чем злость.

— Что они тебе наговорили?

Он качает головой, с яростью срезая ножом лишний кусок дерева.

— Это неважно.

— Очень даже важно, — произношу я твердо. — Если кто-то плетет против меня ложь…

Он поднимает свободную руку, снова мотая головой.

— Все совсем не так.

Я выдыхаю.

— Тогда в чем дело?

Он продолжает резать дерево, и под лезвием начинает проступать изгиб крыла.

— Мне нужно услышать правду, — наконец произносит он. — Ты забрала мой дан намеренно? И случалось ли тебе делать это раньше?

Он поднимает на меня глаза, и глубина его взгляда лишает меня воздуха. Вопрос застает меня врасплох. Я думала, мы уже оставили эту тему позади. Решили ведь, что мне нет никакого дела до его данов, и он может вернуть их, если захочет. Что же изменилось после его поездки в деревню, раз он снова мне не верит?

— Я не могу обсуждать это снова. Нет, Бреннен. Я не забирала твой дан нарочно. Я понятия не имею, как это произошло, и никогда прежде такого не случалось — только когда ты дотронулся до меня.

Я выдерживаю его взгляд, заставляя себя поверить на этот раз.

Он молчит какое-то время, пережевывая мой ответ.

— У тебя есть еще какая-то магия, о которой я не знаю?

Волна удивления проносится по моему телу. Я ждала, что он назовет меня лгуньей. Будет упорствовать в этом. Но его вопрос звучит осторожно, так, будто он, возможно, и верит мне, просто пытается проверить всё до конца.

В груди зарождается крошечная надежда. Общаться с ним было бы куда приятнее, если бы он не пропускал каждое мое слово через фильтр тотального недоверия.

— Нет. — Он продолжает смотреть на меня сомневающимся взглядом, и я поднимаю с земли палочку, чертя на грязи контуры дана. Пытаясь сообразить, как еще его убедить. — Мы же уже выяснили, что у тебя есть дан правды, верно? — Разумные доводы — кажется, это единственный способ достучаться до такого мужчины.

— Да. Но если ты умеешь забирать даны, откуда мне знать, что ты не способна сделать с ними что-то еще? Вдруг ты умеешь как-то подавлять их магию?

Я вздыхаю, массируя пальцами висок. Вопрос резонный, но он думает слишком сложно, и хотя, судя по всему, Бреннен хочет мне верить, его выучка просто не позволяет расслабиться.

— Подумай логически. Если бы я решила стащить твой дан, неужели я выбрала бы тот, что отвечает за равновесие?

Он склоняет голову набок.

— Почему нет? Отличный дан, учитывая, что я как раз спас тебя от падения со скользких камней.

Я отмахиваюсь, закатывая глаза.

— Ох. Я хожу по этим камням годами и никогда не падаю. Поскользнулась лишь потому, что мне было больно, а боль мимолетна. Мне не нужна руна равновесия.

Я замолкаю, чувствуя, как в голове зреет идея. Похоже, единственный способ заслужить его доверие — это абсолютная, ничем не прикрытая честность. Выпрямив спину, я решаюсь:

— Вот этот я бы взяла, — тыкаю палочкой в сторону дана, выглядывающего из-под его туники на плече.

Его рука инстинктивно тянется к метке.

— Тепло? — спрашивает он.

Мой взгляд задерживается на линии его шеи чуть дольше, чем следовало бы. На широком развороте плеч под этим знаком.

— Эм… да, — запинаюсь я, с трудом отрывая глаза и возвращаясь к своему рисунку на земле. — Вот его я бы забрала специально. Видишь ли, к голоду привыкаешь. Но холод… особенно когда наступает настоящая зима… — меня пробирает мелкая дрожь.

Он откидывается назад, скрещивая руки на груди, и на его предплечье вспыхивает дан исцеления.

— Хм. Наверное, я бы тоже не отказался от этого, — бормочу я, задумчиво постукивая пальцем по подбородку.

— Зачем? Ты ведь и так не можешь умереть, — произносит он, и в его глазах на миг мелькает тень жалости.

— Разве это руна бессмертия? У меня уже есть она. — Я указываю на центр своей груди.

Его взгляд вспыхивает, но не удивлением, как я ожидала. В нем читается узнавание. Каким-то образом он знает о моем дане. Я оттягиваю воротник платья вниз, обнажая область между грудей, где залегли серебристые спирали руны, стараясь показать только сами завихрения отметин.

Он смотрит чуть дольше, чем следует, словно изучая каждый миллиметр кожи вокруг, и мое тело покрывается мурашками. Борясь с желанием прикрыться от этой пронзительной тяжести его взгляда, я позволяю ему рассмотреть метку.

— Значит, это ты и выяснил? Что я действительно не могу умереть? — спрашиваю я. У него дергается желвак на щеке, что служит лучшим подтверждением. Так вот что я чувствую в нем сейчас? Отчаяние от того, что он на самом деле не способен меня уничтожить? Что он потерпит неудачу в своем долге? На это не похоже, но что еще может вызывать такую странную реакцию?

— Кто наградил тебя этим даном? — неожиданно спрашивает он.

Я возвращаю платье на место, озадаченная его интересом.

— Не знаю. Кто-то из Судеб, должно быть.

— Как это — не знаешь? — его брови хмурятся. — Появление данов причиняет боль. Настолько сильную, что я помню каждый из них.

Я пытаюсь сосредоточиться, но голову пронизывает острая вспышка боли.

— Я не помню. Этот знак уже был здесь, когда я очнулась здесь, проклятая рекой.

— Кто огласил тебе приговор? — подается он вперед.

Новая волна боли бьет в виски, на этот раз сильнее, и в глазах все расплывается.

— Этого я тоже не помню, — морщусь я.

Он поднимается на ноги.

— Но как ты можешь не знать? Почему ты прикована к этой реке?

— Потому что я совершила преступление против Судеб. Ты и сам это знаешь. Зачем заставлять меня повторять одно и то же? Я очнулась здесь, с даном между грудей и запиской в складках фартука.

Он замирает.

— Запиской? Что там было написано?

Я качу головой, зажмуриваясь и надавливая пальцами на пульсирующие виски. Боль нарастает с каждой секундой, в ушах начинает звенеть.

— Не заставляй меня…

— Ничего такого, чего ты и так не знаешь! Там говорилось, что меня приговаривают к реке. Проклинают стирать одежды мертвецов, — выпаливаю я, упуская подробности про заклинание.

Он умолкает.

— Хочешь сказать, Судимы никогда сюда не совались?

Я отрицательно мотаю головой, не открывая глаз. Тошнота подступает к горлу, а боль расползается к затылку.

— Я никогда не видела Судеб. Ни разу за всю свою жизнь.

Он замирает на секунду.

— Ты… никогда? — Удивление в его голосе подделывать невозможно.

— Никогда. По крайней мере, я этого не помню.

Он молчит, и в затянувшейся тишине боль постепенно отступает. Плечи опускаются, я делаю глубокий вдох. Когда я наконец открываю глаза, Бреннен неотрывно смотрит на центр моей груди.

— Мне рассказывали, — медленно начинает он, потирая затылок. — Говорили, что много лет назад деревня обошлась с тобой… жестоко. Что они пытались вырезать этот дан из твоей плоти.

Воспоминание обрушивается на меня с сокрушительной силой, и моя рука инстинктивно ложится на грудину — эхо той давнишней боли проносится по костям.

— Пытались, — хрипло вырывается у меня.

— Но у тебя не осталось ни единого шрама.

Я качаю головой.

— Мое тело не изменилось с того самого дня, как меня впервые приговорили к этому месту. Ну… разве что появились пятна крови. Они накапливались годами. Часть проклятия.

Я смотрю на свои руки, мысленно возвращаясь к косым строчкам той записки, что нашла, когда очнулась здесь: Ты будешь омывать одежды усопших вечно, и кровь каждой души пройдет сквозь твои пальцы, навек окрасив твои руки.

Поначалу пятна были блекло-красными, с каждым днем стирки становясь лишь чуть заметнее. И лишь в ту ночь, шесть лет назад, когда горячая, густая кровь залила мои ладони и потекла по предплечьям, они въелись так глубоко. Желудок болезненно сжимается, я отгоняю этот образ и мотаю головой. — Все шрамы на моем теле остались с прошлых времен.

Он словно взвешивает мой ответ, его взгляд скользит по моему телу, пока он вновь опускается на землю. Жар его внимания бросает краску мне в щеки, и я отвожу глаза, подбирая горстку мелких камней и выкладывая их в каменный тур. Краем глаза я замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки, но он молчит так долго, что я больше не выдерживаю.

— Знаешь, большинство людей приходят сюда вовсе не для того, чтобы убить меня. Им просто хочется сделать мне больно. Заставить заплатить за то, что я стираю одежды их близких. Они считают меня лгуньей. Убийцей и лгуньей.

Взгляд Бреннена поднимается.

— А ты?

Горький ком встает в горле.

— Ты же знаешь ответ, — произношу я. — Как мы уже выяснили, у тебя есть дан правды. — Я киваю на его запястье.

Он кивает, но медлит, прищурившись.

— Откуда ты вообще знаешь дан правды? Судьбы даруют его не так уж часто.

— Нет, но когда-то я изучала даны. В кармане какого-то килта к нам попала книга, и я зачитывала ее до тех пор, пока страницы не рассыпались в пыль. К тому же ты не первый, что заглядывает ко мне. Родные стражей защищены от Карателя ничуть не лучше, чем одинокие фермеры. Думаю, мужчин с даном правды неизменно тянет на военную службу.

Он выглядит удивленным, но люди вообще склонны творить безумства, когда отчаиваются — даже солдаты.

Он качает головой.

— Это противоречит нашему кодексу. Дидинари не причиняют людям вреда без веской причины.

Я смеюсь — зло, надломленно. Этот звук вырывается неожиданно, но грядущие его словами эмоции абсолютно оправданны. Как этот взрослый мужчина может быть настолько наивным? Человек, прошедший через битвы. Видевший смерть. И при этом он упорно отказывается замечать все оттенки серого, из которых состоит этот мир.

— Именно поэтому тебя так коробит от того, что со мной сделали деревенские? Потому что тебе положено не вредить людям просто так? Ты и понятия не имеешь, как все устроено, и похоже, ты единственный, кто еще пытается жить по этому кодексу. Скажи мне, если не считать того раза, когда я соврала, будто не видела пропавшую женщину, лгала ли я тебе хоть раз с момента твоего появления здесь? — спрашиваю я спокойно, силясь заставить его идти по моим следам логики.

— Нет, — цедит он, но это слово звучит так жестко, будто признание дается ему с боем.

— Так что на твой вопрос я отвечу так, — продолжаю я. — Убийцей я, может, и являюсь, но лгуньей — нет. — Я скрещиваю руки на груди и делаю глубокий вдох. — Мое предложение в силе. Можешь коснуться дана, если хочешь. Проверить, вернется ли он к тебе. Только я понятия не имею, что из этого выйдет — и это чистая правда.

Я выдерживаю его взгляд, вызывающе бросая вызов.

— Ну хорошо, — бросает он, подбирая новый брусок дерева и принимаясь за работу ножом.

Я откидываюсь назад, пораженная. Неужели он мне верит? Неужели он действительно готов оставить это?

Я опускаю взгляд на подол своего платья, чувствуя, как злость потихоньку отступает.

— Ну хорошо.

Между нами опускается тяжелая тишина, и пусть в ней есть доля неловкости, на этот раз у меня нет желания заполнять ее словами. Кажется, мы сделали маленький шаг к пониманию друг друга. Не к тому, чтобы все исправить или заставить его ненавидеть меня меньше, но по крайней мере теперь мы высказались вслух.

— Я ходил к нему, — нарушает тишину он. — К мужу той женщины.

Мои пальцы замирают на ткани юбки.

— Он все еще здесь? — сердце начинает биться быстрее. Чем дольше этот человек остается в деревне, тем выше шанс, что он сообразит: правило, по которому он упустил добычу, было нарушено, ведь он не смог меня поймать. А если он догадается… об этом даже думать не хочется.

— Я верю тебе, — говорит он. — Насчет Хамиша. Он плохой человек, и я не позволю ему больше никого обижать. — Его глаза темнеют, а на шее напрягаются мышцы, когда он сглатывает. — Тебе больше не о чем беспокоиться. Я с этим разобрался. Прямо сейчас он покидает деревню, и он больше сюда не вернется.

Меня едва не прошибает дрожь от накатившего облегчения. — Спасибо, — произношу я, и это искренне. Бреннен, может, и хочет меня убить, но я этого заслуживаю. А вот спасенная мной женщина — нет.

— Беа?

Я цепенею от того, что он впервые называет меня по имени. Не Прачка и не убийца.

Беа.

В глазах защипало от слез, но я не позволяю им пролиться, боясь спугнуть его, заставить снова отступить. Когда я поднимаю на него взгляд, тщательно пряча собственные эмоции, его суровая маска чуть смягчается, и там, где прежде тлеталась лишь злость, я вижу чистую скорбь.

— Да?

— Почему ты это сделала? — Его голос звучит тихо. — Почему ты убила всех этих людей? — снова спрашивает он, и мое сердце сжимается от боли, потому что мне кажется, я наконец начинаю видеть его настоящего. Наконец понимаю, почему он задает этот вопрос так часто. Почему ему так отчаянно нужно знать правду.

Этот человек свято верит, что есть только черное и белое. Что не существует полутонов, и если ему предстоит меня казнить, ему необходимо убедиться, что я — монстр, который этого заслуживает.

И все же я не могу ему этого рассказать.

Я выдерживаю его взгляд, в то время как эхо далеких криков начинает нарастать в моих ушах, но даже так я отчаянно пытаюсь отыскать слова, которые помогут ему понять. Как и всегда, безуспешно.

— Хотела бы я сама знать, — шепчу я. Крик становится громче, и я морщусь от боли.

— Это не ответ.

Я подбираю палочку, чтобы снова чиркнуть по грязи, тут же отбрасываю ее и хватаю пригоршню камней, принимаясь строить пирамидку-тур. Завершив башенку, я тут же сбиваю ее ударом ладони и начинаю заново. И снова, и снова — монотонные движения помогают приглушить хаос в голове. Я почти умоляю его, мне необходимо, чтобы этот разговор закончился, пока крики не свели меня с ума. Пока я снова не почувствовала чужую кровь между пальцами. Пока она не хлынула у меня из носа.

Он качает головой, и в его глазах вспыхивает печаль. Хотя я не уверена — из-за моего ли ответа или из-за его отсутствия.

— Прости, — говорю я, затыкая уши руками. — Прости. — Голос срывается.

Он не отвечает, и в наступившей напряженной тишине крики затихают. Я убираю руки от головы. Единственный звук в долине — это его тяжелое дыхание, словно от одного его присутствия птицы и рыба разлетелись и разбежались. Даже река, кажется, затаила дыхание.

Я смотрю на небо, выискивая глазами Лолли, пока крики окончательно растворяются в воздухе.

Он резко поднимается на ноги, и на секунду мне кажется, что он сейчас уйдет.

Вместо этого он подхватывает перекинутую через плечо сумку и протягивает ее мне, стараясь не касаться моей кожи. Его движения резкие. Почти выверенные.

— Для твоей руки. — Он смотрит на мою покрытую корками ладонь, его голос звучит грубо. — Столько крови… — Он откашливается. — Я не хочу, чтобы ее учуяли волки. Ты-то, может, и не умрешь, а вот я — да.

Волна удивления прокатывается по моей груди. Пусть даже он делает это ради собственной безопасности, в что я, впрочем, не верю — Бреннен способен разорвать целую стаю волков, даже не вспотев, — это проявление заботы. Он видит во мне человека, и само это обретенное достоинство действует как целебный бальзам.

Я тянусь за сумкой, мои пальцы останавливаются в дюйме от его руки, достаточно близко, чтобы ощутить исходящее от него тепло в пустом пространстве между нами. — Спасибо, — произношу я.

Он никак не реагирует, лишь резко разворачивается и направляется к деревьям, будто собрался набрать хвороста; его плечи напряжены до предела.

Я открываю суму, и сердце пропускает удар. Внутри лежат чистые, белые бинты и тысячелистник для остановки крови. Они значительно ускорят мое заживление.

Но заставляет дыхание сбиться, а сердце — затрепетать вовсе не это.

Там лежит кора ива.

Ком подступает к горлу.

Бреннен сказал, что принес всё это, чтобы остановить кровь. Чтобы отпугнуть волков. Но кора ивы не отпугивает волков, да и боль сама по себе не привлекает хищников.

Так зачем же он тогда ее принес?