26 БРЕННЕН

Напряжение сковывает мои плечи, когда я приподнимаю обложку журнала Гарольда. Фолиант, которого вообще не должно существовать — и не только потому, что владение им незаконно. Это преступление, караемое смертью, и хотя на страницах могут скрываться подсказки, способные помочь, я никак не могу отделаться от ощущения, что мне следовало бы бросить его в костер, заодно сдав самого Гарольда за укрывательство.

И все же, хотя долг требует от меня именно этого, я ничего подобного не делаю.

Гарольд — хороший человек. Да и судя по пожелтевшему пергаменту, выцветшим чернилам и сменяющим друг друга почеркам, книгу эту действительно передавали из поколения в поколение.

Будь на его месте слова Марсайли, записанные ее собственной рукой, я бы тоже ухватился за них изо всех сил.

Я переворачиваю страницу к разделу, где начинается перечень заклинаний. Простые руны, каких я прежде не встречал, с краткими инструкциями:

Для хорошего урожая репы: смажьте кончик ветки рябины медом и начертите в грязи три спирали, двигаясь против часовой стрелки.

Чтобы сбить жар: заваривайте крапиву в горячей воде под луной, пока вода не остынет. Здоровой рукой нарисуйте этим чаем по кругу на каждом виске и в центре лба.

Мои плечи расслабляются по мере того, как я листаю страницы, вчитываясь в каждую строку. По крайней мере, я чувствую облегчение от того, что заключенная в книге магия — если она вообще работает — совершенно безобидна. Утолить голод. Назвать хорошую погоду. Гарольд не лгал, утверждав, что эти заклинания служили лишь для выживания. Здесь нет ни намека на кражу чужой силы или причинение вреда другим.

Да, это все еще вне закона, но такие чары не помогут поднять бунт. Они не раскрывают секретов обретения истинной магии.

Я переворачиваю страницу.

Эпоха приближается, но из-за иссякающей магии я не знаю, как мы переживем ее. Предсказано, что эта будет хуже прежней, и если это так, как нам выдержать подобное? Дед рассказывал мне истории о чудовище, которое преследовало его в прошлый раз, и эти образы до сих пор преследуют меня в кошмарах — его раззявленная кровавая пасть и ярко-желтые глаза навечно запечатлелись в памяти.

Это жестокость в чистейшем ее проявлении — забрать нашу магию и оставить нас один на один с тварями, что придут во тьме. Как можно оставлять собственное королевство столь беззащитным?

— О чем этот человек вообще толкует? — бормочу я себе под нос. Слова кажутся бессмысленными. Забрать нашу магию? Дары нам даруют Судьбы. Неужели это бред сумасшедшего? Быть может, больной разум, галлюцинации или выдуманные воспоминания?

Я принимаюсь перечитывать абзац заново, отыскивая хоть крупицу здравого смысла в этих строках, как вдруг долина неестественно затихает — всего на мгновение, перед тем как подняться бешеному ветру, а река меняет свой нрав. Я вскакиваю на ноги: перемены настолько резкие, что мне становится страшно: а не затопит ли здесь все к чертям?

Синий дракон издает рев в небесах, в то время как вода приобретает ржаво-бурый оттенок, закручиваясь и бушуя. Течение становится настолько неестественным, что сама природа никогда не породила бы подобного.

Что бы это ни было, за этим стоит магия.

Я поворачиваюсь к Прачке.

— Что происходит? — спрашиваю я, но она, кажется, совсем меня не слышит. Ее глаза расширены, и в них плетется страх — острый, неподдельный страх, — вот только удивления в них нет. Она падает на колени, ее движения резки и неестественны, словно она преодолевает чужое сопротивление, и погружает руки в воду. Бросившись к ней и собираясь схватить за лицо, чтобы заставить посмотреть на меня, я в последний момент останавливаюсь, не дотянув пальцев до ее кожи.

Я не могу рисковать.

— Прачка, — выдыхаю я, опускаясь на корточки, но она смотрит сквозь меня. Ее взгляд стекленеет. — Беа!

Ее губы приоткрываются, но слов не следует. Вместо этого с них срывается мелодия. Она не похожа на те песни, что та поет за стиркой. Звучит что-то вроде застольной баллады, но в ней нет ни капли радости. Она покачивается из стороны в сторону, закатывая глаза.

Дружбы вдоволь меркой, старых сказок звон,

Давай поделимся былью, пока не пришел наш срок.

Все случится вмиг, в один лишь миг.

Река найдет тебя, когда придет пора уйти.

Песня не подскажет, где у жизни край,

Но пока ты жив, начнется новый май.

Мы знали, что ты придешь. Ждали всю ночь.

Придержали последний куплет, пока ты не ступил на порог.

Я хватаю ее за руки, следя за тем, чтобы пальцы касались только одежды. Ладонь обжигает теплом, но я едва замечаю это, потому что краем глаза вижу, как по течению сверху что-то плывет — алая ткань, которая медленно приближается к Бее.

Ее глаза остаются стеклянными, и по раскрашенному веснушками щекам медленно катится слеза.

— Беа?

Она резко втягивает воздух, часто моргая, и ее взгляд постепенно проясняется.

— Что это было? — спрашиваю я.

Ее глаза скользят мимо меня прямо к платью, и она уставилась на него с такой сосредоточенностью, будто меня здесь и вовсе нет. Ее руки дрожат.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Заставь ее прекратить это.

Я качаю головой, сбитый с толку.

— Остановить что?

Внезапно ее спина выгибается дугой, словно невидимые руки толкают ее вперед, и она издает крик боли. Ее дыхание учащается, пока она начинает стирать платье, а лицо искажается от отчаяния, когда она наконец отпускает его.

— Что это было? — сердце колотится где-то в горле. Я озираюсь по сторонам в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы объяснить такое странное поведение, но вокруг все тихо. Я немного отступая назад, проверяя свой дан предупреждения. Он молчит, но это ни капли меня не успокаивает. То, что я только что видел, было противоестественным.

Неужели это монстр внутри нее пытался вырваться наружу? От этой мысли моя рука сама тянется к рукояти кинжала.

Она подтягивает ноги под себя, ссутулив плечи. Она выглядит сокрушенной — сильнее, чем когда-либо прежде, даже после нападения Билли.

— Скажи Карателю, чтобы она это прекратила. Я больше не могу. Мое проклятие и так было тяжелым. Я не сделала ничего такого, чтобы оно менялось.

Мое замешательство только усиливается.

— Менялось что? О чем ты вообще говоришь?

Беа смотрит на меня взглядом, в котором сквозит что-то похожее на предательство.

— Не притворяйся, будто ничего не знаешь. Ты же ее правая рука, верно?

Эти слова звучат скорее как оскорбление, чем как похвала.

— Я ее верный солдат. Не более того.

Она усмехается, но я не позволяю этому задеть меня. С ней что-то не так. На ее лбу выступают капли пота, а кожа становится пепельно-серой.

— Каллех рассказывает мне только то, что нужно для выполнения моего задания. Если твое наказание изменилось, меня в это не посвящали, — продолжаю я.

Она ничего не отвечает, но по боли в ее глазах и упрямо сжатой челюсти ясно: она мне не верит.

— Что изменилось? — допытываюсь я.

Беа шмыгает носом, глядя в сторону Загробного мира, и я прослеживаю за ее взглядом. — Раньше Каратель показывала мне только смерти. Но теперь она показывает мне чужие жизни. Заставляет смотреть на их радость перед тем, как… — Ее голос срывается. — Я чувствую, что схожу с ума. Я привыкла видеть смерть. Она стала всей моей жизнью, но это? Заставлять меня смотреть на их последние мгновения счастья — как матери целуют детей, как обнимаются влюбленные, — только чтобы мгновение спустя стирать их одежды? Это пытка.

Его голос дрожит, и в каждом слоге сквозит подлинная боль.

По привычке я тянусь к ней, чтобы утешить, но она испуганно отшатывается.

— Не трогай меня, — говорит она, выставляя перед собой испачканные кровью руки. — Я не знаю… Просто не надо.

— Хорошо, я не буду тебя трогать, — отвечаю я, а в голове вихрем кружатся мысли. Неужели это то самое доказательство, которое я так долго искал — доказательство того, что она не хочет отбирать мою магию? Что даже сейчас, когда она сидит здесь, не в силах сдержать страх, у нее хватило рассудительности остановить меня?

Она немного расслабляется, опуская руки.

— Ты попросишь ее прекратить? Пожалуйста? Она должна уважать тебя, раз сделала Ан-Ард. Эта просьба заставляет мое сердце сжаться. С тех пор как я здесь, она ни о чем меня не просила. Ни о куске еды, ни о теплом одеяле. Ни о костре, ни о факеле. Она слишком гордая, думаю я, но сейчас она едва ли не умоляет меня остановить то, что только что произошло.

— Я больше не хочу видеть их жизни. — Она начинает покачиваться из стороны в сторону, а в глазах застывает призрачный ужас.

— Заставь ее остановиться, — произносит она, с трудом вытягивая воздух. Паника захлестывает ее, и мое тело двигается быстрее, чем я успеваю подумать. Я делаю шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь ей — и в ту же секунду ненавижу себя за это.

Моя преданность должна принадлежать совсем не ей.

— Дыши, девочка. Я не думаю, что Каратель пытается тебя пытать, — говорю я, хватая ее за руку поверх рукава. — У нее нет причин менять проклятие. Не тогда, когда она занята тем, как тебя убить. Не тогда, когда условия твоего наказания были утверждены больше века назад.

— Конечно пытается! Разве ты не видишь? Вот почему она тебя прислала! Ничто и никогда не сможет насытить эту женщину. Она хочет, чтобы я страдала? Вы хотите, чтобы я страдала? Что ж, поздравляю. Я страдаю. Я чертовски сильно страдаю!

Ее слова переворачивают все внутри. Разве я еще не доказал, что я честный человек? Что мой замысел — не причинить ей боль или вред, а вершить быстрое, заслуженное правосудие?

— Я не хочу, чтобы ты страдала, — произношу я так легко, будто это ничего не значит, сдерживая любые эмоции в голосе, но звучит это уязвимо. Словно признание, которое мне не следовало бы произносить вслух.

Она поднимает голову, и в ее полных слез глазах отражаются темные тучи. Порыв ветра усиливается, где-то вдалеке раскатывается гром. Приближается буря.

— Если это правда, — она поднимает взгляд, встречается со мной глазами и делает глубокий, выравнивающий вдох, — тогда заставь ее остановиться. Либо выполняй свою проклятую работу и найди способ меня убить.