24 БРЕННЕН

Посетители таверны уже опрокинули по несколько кружек эля, судя по их раскрасневшимся лицам и шумным беседам. Тео кивает, когда я подхожу к стойке, а его взгляд скользит к крупному мужчине, сидящему в самом конце. Я понимаю, что он хочет сказать, еще до того, как он успевает раскрыть рот, — и вовсе не потому, что умею читать мысли, а потому, что заметил этого типа в ту же секунду, как переступил порог.

Он пьян. Орет слишком громко, слова жрёт и путает, словом — вылитый портрет из описания Тео. Но хуже другое: от него исходит какая-то опасная аура, словно в любой момент он может сорваться с веселого хмеля в буйное помешательство.

Я подсаживаюсь ближе, опираясь предплечьями о барную стойку.

— Пора бы тебе закругляться, — бросаю я.

— Ох, вали к черту, — отмахивается он. — Ты мне не мамочка. Еще по одной! — он уставился на меня в упор и так врезал ладонью по столешнице, что кружки подпрыгнули, а эль плеснул на дерево. Кое-кто из посетителей испуганно косится в нашу сторону, но тут же отводит глаза. Похоже, неприятности они чуют за верстак.

Мое и без того натянутое терпение лопается, и я сцепляю зубы. Этот мужик ничем не отличается от тех мерзавцев из старого дневника. В этом нет ни малейших сомнений. Ему наплевать на свои поступки. Наплевать, кому они причиняют боль, кроме него самого.

— Он на сегодня закончил, — говорю я Тео, после чего отталкиваю ногой его табурет. Мужчина едва не валится на пол. — Кажется, ты меня не расслышал. Ты уходишь.

Он замирает, ставит кружку и медленно поворачивается ко мне лицом.

— Буду пить столько, сколько захочу. Попробуй остановить меня еще раз — будут проблемы.

Я забираю его стакан, отодвигая его подальше.

— Пригрози мне еще хоть раз, и ты узнаешь, каких масштабов у нас могут быть проблемы. Мне плевать, сколько ты глушишь, но мне не плевать на то, чтобы такие, как ты, не отравляли эту деревню. Ты уходишь. И уходишь прямо сейчас.

Он начинает подниматься.

— Какого хрена ты возомнил…

Контроль изменяет мне окончательно. Выхватив кинжал, я прижимаю лезвие к его внутренней стороне бедра, прямо у паха, туда, где под кожей бьется пульс. Одно движение — и он истечет кровью за считанные минуты. Да что там, за секунды. Он цепенеет от давления холодной стали, а его глаза темнеют.

— Какого хрена ты возомнил о себе? — повторяет он низким шипением, и я позволяю своему дану ужаса высвободить всю мощь.

В таверне моментально стихают, а лицо пьянчуги мгновенно белеет.

— Во-первых, — произношу я, сдувая невидимую соринку с штанины, — я генерал Карателя. Тебе стоило бы проявить хоть капельку уважения. А во-вторых… ну, скажем так, я из тех мужчин, кто никогда не поднимал руку на жену. Да и вообще ни на одну женщину.

Его лицо заливается краской, он скалит зубы, но взгляд невольно падает на дан у меня на шее.

— Как ты смеешь? — шипит он. — Моя жена пропала. Наверное, уже мертва. И ты вот так разговариваешь с убитым горем человеком? Угрожаешь мне? Я вообще-то сюда за помощью пришел!

— Ты пришел сюда, чтобы найти ее и поволочь обратно в тот ад, откуда она сбежала, и закончить начатое, — повторяю я слова Прачки. Я сильнее вдавливаю клинок в его ногу, переходя на зловещий шепот. — Я знаю, что ты творил со своей женой, и я больше не позволю тебе калечить никого другого. Не здесь. А теперь проваливай. Убирайся далеко отсюда и даже не смей ее искать.

Его ноздри раздуваются от судорожных вдохов, а кулаки сжимаются до побеления костяшек.

— Тебе меня не остановить. Я найду жену.

— О, поверь, остановлю. Мало что есть на свете, чего я не смог бы сделать. И я тотчас узнаю, если ты сунешься ее искать, — подаюсь я вперед. — Это мое последнее предупреждение.

Я убираю нож и закатываю рукава, являя его взору свои многочисленные даны: боевое мастерство, следопытство, точность.

— А теперь вон.

— Мерзкий ублюдок, — сплевывает он, сваливаясь с табурета. — Ты еще пожалеешь об этом.

Я приподнимаю бровь и одариваю его ледяной ухмылкой.

— Нет. Не думаю. — Я выпрямляюсь, возвышаясь над ним почти на голову, и киваю на дверь. — Шагом марш.

Он вылетает из таверны, напоследок смачно плюнув мне под ноги.

Посетители молча смотрят в свои кружки, пока он протискивается мимо них. Я делаю глубокий вдох, сбрасывая с себя напряжение. Поворачиваюсь к стойке как раз в тот момент, когда Тео ставит передо мной кружку эля.

— Спасибо за это, — говорит он.

— Да уж. Как там Билли и его матушка? — спрашиваю я, переводя тему и мысленно приказывая дану ужаса снова уснуть. Тео заметно расслабляется и шумно выдыхает.

— Хорошо. В безопасности, благодаря тебе. — Он кивает мне и уже собирается отойти, но я останавливаю его.

— Почему ты не боишься Прачку? — спрашиваю я, неожиданно для самого себя.

— Кто тебе сказал, что не боюсь? — Он прислоняется спиной к стене. Я барабаню пальцами по стойке, приподнимая брови и ожидая ответа.

Тео вздыхает.

— Что тебе вообще известно о Прачке? — спрашивает он, а я пожал плечами, делая глоток эля.

— Она убийца. Привязана к реке и всё такое.

— Да. Но я говорю не о легендах. Я говорю о ней самой. Она никогда не казалась мне монстром.

— И с чего бы тебе это знать? — интересуюсь я.

— Потому что Билли — не первый ребенок, забредший в ту долину.

Я замираю, склонив голову.

— Ты с ней встречался?

— Ага. Мне было не больше пяти. Я пошел ее искать, а когда добрался до реки, мне показалось, будто я вижу в воде келпи. — Он смеется. — Мама рассказывала мне страшные сказки, вот воображение и разыгралось. Я испугался, ревел навзрыд, а она держала меня, пока я не успокоился. Казалось, она искренне переживает, что я совсем один шастаю по лесу.

Он замолкает, встречаясь со мной взглядом.

— Мне всегда было трудно связать воедино ту женщину, которая так ласково меня утешала, и ту, что убила всех тех людей.

— Подумать только. — Я вздыхаю, потирая затылок. — Погоди. Ты прикасался к ней. Что случилось, когда ты дотронулся до нее? — спрашиваю я, глядя на его дан преданности Ткачихе на руке.

Он опирается локтями на барную стойку.

— Ничего. Как я и сказал. Она просто держала меня, пока я не перестал плакать.

— Это твои единственные даны? Дан преданности и наречения на эмпатию? — уточняю я, и он качает головой.

— У меня есть еще один, на плече. Дан странника. Я с завязанными глазами найду дорогу куда угодно.

Я киваю, впечатленный. Большинство людей получают лишь одну руну, если только они не вступают в Защитники. Должно быть, Ткачиха разглядела в его нити что-то особенное, раз одарила несколькими.

— И Прачка… она не забрала их, когда коснулась тебя? — допытываюсь я.

Тео смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая пара рук.

— Нет. Но она попросила никому не говорить, что нашел ее. Сказала, ей страшно, что мне влетит, если кто-то узнает, где я был, — и она была права. Думаю, родители не выпускали бы меня из дому до двадцати лет, если бы прознали, к кому я сбегал.

Он подается вперед, опираясь предплечьями о прилавок.

— Знаешь, мне было не страшно, когда я впервые увидел ее, и с тех пор я ее не боюсь. Никто не умирал оттого, что видел ее лицо. На самом деле вообще ничего не случилось.

Я укладываю его слова в памяти, находя еще одно подтверждение тому, что легенда о ней превратилась в нечто искаженное.

— Ты был здесь, когда… Шесть лет назад, когда случились убийства. Ты был здесь?

Тео кивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление.

— Да. Но мы ничего не знали, пока всё не закончилось. Понятия не имели, что Прачка куда-то отлучалась. Для меня это до сих пор лишено всякого смысла. Чтобы убить столько людей, внутри должно жить зло, — качает головой Тео. — Зло, которое невозможно укротить или исправить. Я не понимаю, как примирить ту женщину, которую встретил в детстве, со страшными историями о ее поступках. Может, всё проще, и правы те слухи? Столетие у реки свело ее с ума. В этом мире случались вещи куда менее правдоподобные.

Я не произношу вслух то, о чем думаю. Что я, как и Тео, пока не увидел в Прачке ни унции зла. Упряма — да. Уперта как баран, это правда. Но ни единым своим поступком она не показала, что желает кому-то зла.

— Может быть, — говорю я, допивая эль. Я поднимаюсь, чтобы уйти, но медлю.

Рука Прачки была распорота до кости, когда я уходил. Мне не должно быть дела до этого. Мне и нет дела. Но я не могу выбросить из головы кровь, сочившуюся между ее пальцев, и те десятки образов, что всплывали перед глазами, когда я читал дневник. Сотни ножевых ранений. Перерезанное горло. Сожженная кожа.

Желудок делает болезненный кувырок, потому что, вопреки всякой логике, мне почему-то не все равно. Хотя бы отчасти. Mallachd ort, — выругиваюсь я про себя, опуская ладони на стойку.

— У тебя найдется бинт? Или чистая ткань? И немного коры ивы? — добавляю я, не в силах себя остановить.

— Есть, — отвечает он, быстро окинув меня взглядом. — Ты ранен? Могу позвать целителя.

— Нет, — бросаю я, не вдаваясь в подробности. Тео не допытывается, кому предназначены припасы. Похоже, он и так всё понимает.

Он пару раз постукивает пальцем по стойке.

— Сейчас принесу, — говорит он.

Недорезанный деревянный брусок отягощает карман, пока я жду его возвращения, и пальцы так и норовят схватить его. Выплеснуть на дерево всю накопившуюся злость, но Тео возвращается быстрее, чем я успеваю это сделать.

— Держи, — говорит он, выкладывая на стойку аккуратный сверток. — Добавил тысячелистник, чтобы кровь быстрее останавливалась.

— Спасибо, — произношу я, поднимаясь.

— Это благородно с твоей стороны. Помочь ей.

Его слова заставляют меня замереть на месте.

— Она убийца. Я не считаю ее кем-то большим, — бросаю я, но мой дан правды тут же вспыхивает яркой вспышкой.

— Я и не утверждал обратного. — Тео внимательно смотрит на меня. — Но нужно иметь истинную честность, чтобы отличать справедливость от жестокости.

Я бросаю на стойку несколько монет.

— Да. Вот только так и должно быть.