23 БРЕННЕН

Дорога до деревни занимает совсем немного времени, но его хватает, чтобы собраться с мыслями, успокоить разум и подготовиться к тому, что предстоит сделать.

Я как раз собираюсь переступить порог таверны, когда Гарольд перехватывает меня за руку.

— Бреннен, на пару слов? — переминаясь с ноги на ногу и нервно озираясь по сторонам, говорит он. Я быстро оглядываюсь, проверяя, нет ли угрозы, хотя мой дар предупреждения молчит.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— Ох, да. Я… хм… Я правильно понимаю, что ты хочешь собрать побольше сведений о Прачке?

Не дожидаясь моего ответа, он поворачивает и зашагивает в сторону своего дома. Я иду следом, позволяя ему и дальше сбиваться на нервный бормотаний.

— Видишь ли, я должен поступить правильно. Мне так кажется. — Он заламывает руки. — Прачка… Понимаешь, из-за нее умерла моя жена. Я знаю, Тео в это не верит. Ты, наверное, тоже. Но я видел ее в ту ночь. Я знаю, что это была она.

Я делаю несколько широких шагов, догоняя его.

— Тео говорил, что Айла долго болела…

— Да. Она болела. Но она не умирала, пока не появилась Прачка. — Его голос срывается. — Я видел ее у нашей калитки. Вот здесь, она просто стояла и смотрела.

Он останавливается у самой калитки и поворачивается ко мне.

— Ты кажешься мне хорошим человеком, Бреннен. Поэтому я покажу тебе кое-что, надеясь, что ты поступишь с этим правильно.

Глубоко вздохнув, он распахивает калитку и ведет меня прямо в дом. Внутри уютно, везде чувствуется присутствие покойной жены: в фестончатых краях занавесок, в цветочном заварнике у очага, в засушенных букетах, подвешенных под потолком.

— Хочешь чаю? — спрашивает он, но я качаю головой, слишком захваченный тем, отчего он так нервничает.

— Ладно уж. — Он еще на секунду мешкает, затем подходит к книжной полке и достает старый кожаный журнал. Кожа скрипит под его пальцами. Он снова колеблется, но встречается со мной взглядом и протягивает мне книгу.

Я чувствую это мгновенно. Причину его нервозности.

Магия, пульсирующая в волокнах пергамента. В самом переплете.

— Гарольд…

— Знаю, хранить его — большой риск.

— Риск? Это противозаконно…

— Эта книга веками передавалась в нашей семье, и в ней нет ничего опасного. Сам погляди. Честно говоря, я и сам толком не могу разобрать и половины написанного.

Я раскрываю обложку сборника заклинаний, проводя пальцами по имени, выцарапанному на первой странице: Бенджамин Тристром.

— Зачем ты отдаешь мне это? Ты же знаешь, что по чести я обязан о доложить. Хочешь, чтобы сюда заявилась Каллех? Она решит, что здесь формируется шайка мятежников. Или что ты…

— Что я кто? — резко бросает он. — Что я сентиментальный старикашка, который хочет сберечь память об отце? Он попросил меня сохранить ее перед смертью. Я дал ему клятву и не собираюсь ее нарушать. Эту книгу написал его отец. И отец его отца, и так из поколения в поколение. Это история моей семьи. Всего лишь несколько заклинаний, помогающих выжить в наши суровые зимы.

— Заклинаний, которые были искоренены, и весьма не зря. Заклинаний, к которым ты не имеешь права прикасаться.

— А почему нет? Потому что Судьбам так захотелось? Потому что они хотят подмять под себя всю магию, не оставив нам ничего?

Я каменею от его крамольных слов.

— Послушай, здесь ты не найдешь никаких мятежников. По правде говоря, все, чего мы хотим — чтобы нас оставили в покое. Но я человек честный, и хотя я смирился с тем, что живу в мире по законам Судеб, это не значит, что я должен с ними соглашаться. И уж тем паче не значит, что я позволю вешать себе лапшу на уши. Уж лучше ослепнуть.

Мои легкие словно каменеют, и между ребрами разливается тягостное чувство. Мне совсем не хочется сдавать старика за его слова. Особенно после того, как он проявил ко мне такое участие.

— Ты же знаешь, Гарольд, почему Судьбы контролируют магию. Что случилось, когда они этого не делали? — говорю я, надеясь вразумить его.

— Я знаю, что они говорят, будто случилось…

Я обрываю его на полуслове, пока он не наговорил чего-то еще более опасного.

— Войны. Смерть. Вот что случилось. Люди жаждут власти, и когда у них ее слишком много, они начинают злоупотреблять ею.

— Значит, Судьбы просто умирают с голоду.

Его слова бьют меня прямо в грудь, и я качаю головой, вспоминая прочитанные истории о временах до прихода Судеб. О временах жадности, когда магия никем не контролировалась, и чтобы получить ее, ее приходилось отнимать.

— Судьбы не зря решают, сколько силы давать каждому из нас.

Он выдерживает мой взгляд, но явно остается при своем мнении.

Я вздыхая, проглатывая раздражение.

Он постукивает пальцем по обложке книги.

— Мы с тобой хотим одного и того же, Бреннен. Вот и все. Мой долг — защищать жителей этой деревни. Я хочу, чтобы Прачка была мертва. Я не позволю ей забрать еще хоть одну душу.

Он раскрывает книгу где-то посередине.

— Где-то здесь упоминается Прачка. Мои предки писали о ней поколения назад.

Он листает страницы, пока не останавливается на листе, покрытом бурыми разводами от воды. На нем теснится убористый, наклонный почерк — буквы сжаты так, будто автор пытался сэкономить бумагу:

Мы попытались утопить ее сегодня. Держали под водой почти час, чтобы наверняка убедиться: она сгинула раз и навсегда. Когда она всплыла, ее кожа и губы посинели, а белки глаз были сплошь залиты кровью. Мы думали, покончили с ней. И тогда это создание восстало из мертвых прямо у нас на глазах. Вода хлынула из ее легких, из носа сочилась кровь. Это противоестественно. Но еще больше это доказывает ее истинную, злобную сущность.

Желудок скручивает от тошноты, но я забираю книгу из рук Гарольда и заставляю себя читать дальше.

Сожгли Прачку. Огонь заставил ее кожу покрыться волдырями, но дальше этого дело не пошло. Жар стоял такой, что мы не могли подойти к ней ближе чем на два драконьих шага. Пламя погасло спустя полдня, но в пепле осталась сидеть Прачка. И снова она не умерла.

Я едва не роняю журнал, поэтому вцепляюсь в него мертвой хваткой так, что костяшки белеют.

Зарезали. Больше сотни раз.

Пытались мечами —

Кинжалами —

Кортиками —

Топорами —

Список тянется и тянется. Мои руки дрожат от ярости, а во рту ощущается жгучий вкус желчи, грозящий вывернуть желудок наизнанку. Перед глазами встает Марсайли. Вся та кровь, что вылилась из единственной раны на ее шее. Быть пронзенной столько раз — это должно было стать чистейшей агонией.

Перерезали горло до самой кости —

Отравили белладонной —

Забросали камнями —

Я захлопываю книгу и тру лоб, не в силах прочесть ни строчки больше.

— Бреннен? — голос Гарольда доносится будто издали, заглушаемый стуком крови в ушах.

Я закрываю глаза, пытаясь не представлять всю жестокость того, через что прошла Прачка. Когда я пригрозил ей кинжалом, она даже не дрогнула. Не сжалась от страха.

Теперь я понимаю почему. Это ничто по сравнению с тем, что с ней делали раньше.

— Это… — мой голос звучит как рычание, и я откашливаюсь. — Это варварство. Беспощадность.

— Девчонка — убийца! — с изумлением восклицает Гарольд.

— Да. И что, вы пытали ее десятилетиями? Целый век? Она заслуживает смерти за свои преступления. Но чистой смерти. А не… не этого. — Я с отвращением встряхиваю книгу. — Это не правосудие. Это кровавый садизм. Это…

Я не могу закончить мысль, потому что как еще это назвать, если не чистым злом?

Я снова открываю книгу, находя последнюю запись:

Консультировался с текстами, одолженными мне книжниками. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы. Уничтожь руну — уничтожишь силу. Мы вырезали дан с ее кожи, но он проступал даже в слоях под плотью, вплоть до кости. Похоже, тексты ошибались.

В глазах темнеет от одной лишь мысли о невообразимой боли, которую должны были причинять подобные зверства. Они не просто пытались ее убить. Они вырезали саму плоть с ее тела. Через мышцы и кости. Умоляла ли она тогда о смерти?

Гарольд продолжает говорить, но я едва ли разбираю слова. В голове круговорот мыслей — они кружат, как глубокий синий дракон над долиной, парящий в затянутом дымкой небе.

Эти люди истязали Прачку сверх всякой меры. Топили. Жгли, резали ножами и перерезали горло до кости — а она была обречена всё это выживать. Просыпаться на следующий день и сталкиваться с еще большим кошмаром.

Никто не заслуживает подобных мук.

И у этих деревенских не было никакого права их вершить. То, о чем написано на этих страницах, — вовсе не то наказание, к которому Судьбы приговорили Прачку. Ее приговорили стирать одежды мертвецов, а не подвергаться бесконечным пыткам.

Я поднимаю книгу.

— Я не могу этого оправдать.

— Никто тебя и не просит. Того, что сделано, уже не воротишь. — Гарольд выпрямляется.

— Тогда зачем ты мне это показал?

Гарольд указывает на страницу:

— Потому что это тебе поможет. Ты говоришь, ее нельзя убить? Мой дед в это не верил, и я тоже.

Я заставляю себя сосредоточиться на его словах, хотя мысли все еще спутаны.

— Сама Каратель говорила…

— А Каратель всегда говорит правду?

Его вопрос повисает между нами — тяжелый, как камень, упавший в воду, от которого расходятся круги.

И впрямь — всегда?

Она отправила меня сюда убить Прачку, заранее зная, что это невозможно. Если даже сама Каратель не способна с ней покончить, на что она рассчитывает, отправляя меня?

Гарольд, судя по всему, замечает перемену на моем лице.

— Ты же понимаешь. Не так ли? Магия не абсолютна. Власть работает иначе. Ты можешь продлить жизнь, но у каждого заклятия, у каждого проклятия должен быть способ их разрушить. Истинного бессмертия не существует.

Я замираю. Бессмертие. Слова из журнала наконец складываются в единую картину в моей голове. Обладатели дара бессмертия не могут умереть от обычных причин, но сами руны уязвимы.

— Так вот почему она не может умереть? Потому что у нее есть дар бессмертия? — спрашиваю я.

Гарольд кивает, и у меня внутри всё сжимается.

— Если это правда, то почему Каратель мне об этом не сказала?

В его глазах мелькает жалость, и меня захлестывает волна ярости. Я Дидинари высшего ранга. Воин, заслуживший свою магию кровью и потом. И все же он смотрит на меня так, будто я всю жизнь проходил с повязкой на глазах.

— Кто дарует нам наши даны, Бреннен? Скажи мне, — произносит он так, будто я неразумное дитя. Мне хочется уйти. Потребовать к себе уважения, но что-то в его тоне дергает за невидимые нити в моем разуме. Рассуждения Гарольда имеют смысл.

Мой взгляд падает на его собственный дар преданности.

— Судьбы.

— Но в этом ведь участвуют не все три сестры, верно?

Я сглатываю, вместо того чтобы ответить. Мне и не нужно отвечать. Я прекрасно понимаю, к чему он клонит.

— Ткачиха прядет наши нити, а Измерительница решает, сколь долгим будет наш век. Но именно Каратель обрывает жизнь в назначенный ее сестрами час. — Он делает паузу, следя за моим лицом.

Я ничего не говорю, но он не отводит взгляд.

— Ты слышишь меня, сынок? — Это обращение делает меня крошечным, едва заметным. — Каратель не может срезать то, что ее сестры не измерили и не спряли.

Его слова заполняют тесную хижину, и в черепной коробке начинает нарастать тяжелое давление. То, что он говорит, логично. Если Ткачиха или Измерительница наделили Бею даром, делающим ее неуязвимой, это объясняет, почему попытки Каратель провалились. Почему потерпели крах попытки деда Гарольда.

— Но зачем? Зачем им это делать? Зачем скрывать от Каллех?

— Вот в том-то и вопрос, верно? Судьбы — единственные, кто может даровать даны, но они же единственные, кто способен их отобрать. Либо Каратель вовсе не знает о даре бессмертия, либо она на самом деле не хочет ее смерти и лжет тебе. Если хочешь знать мое мнение, ты — пешка в игре Каллех. Раскуси ее следующий ход, и, глядишь, сможешь обыграть ее на ее же поле.

Я сжимаю ладони в кулаки.

— Ты ходишь по самому краю измены, Гарольд, — предупреждаю я, хотя он уже давно перешагнул эту черту. Основываясь на том, что он мне показал и рассказал, я мог бы отправить его в кандалы до конца дней.

Он качает головой.

— Мне не обязательно любить ее, чтобы подчиняться ее законам. Я же сказал: я человек честный, и я крутил эту мысль в голове раз сто. Нет силы выше Судеб, кроме самих Богинь. Но все мы знаем, что им до нас больше нет дела. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Выход один: кто-то из Судеб сделал ее бессмертной. Любую магию можно обратить вспять. Должен быть способ ее убить. — Он постукивает пальцем по книге. — Это поможет тебе разобраться, как это сделать.

Я стою неподвижно, челюсти сведены судорогой, в голове роится буря. У меня нет сомнений, что Каратель жаждет смерти Прачки. Ее ненависть к этой девушке видна невооруженным глазом.

Может, это Ткачиха? Или Измерительница, каким-то образом переписавшая волю Каратель? Обе вместе… Я сжимаю книгу крепче. Мне не следует ее брать. Она принесет лишь неприятности.

Или же она поможет мне докопаться до правды.

— Здесь все ответы, Бреннен. Перечень каждого способа, которым ее пытались убить.

Желудок скручивает от тошноты.

— Разве это не доказывает, что ее нельзя убить?

— Это доказывает лишь то, что никто еще не нашел правильный способ, — возражает он. — Ты же знаешь, что я прав. Возьми книгу и найди способ положить этому конец. Не позволяй ей забрать еще хоть одну жизнь.

Моя грудь тяжело и часто вздымается несколько секунд, пока я взвешиваю все «за» и «против», но прежде чем разум успевает затормозить меня, я уже запихиваю журнал в сумку и решительно направляюсь к входной двери.

— Бреннен? — окликает меня Гарольд. Я оборачиваюсь.

— Если ты все же решишь сдать меня, — он не отводит глаз, выдерживая мой взгляд, — знай: мой сын и внуки ничего не знают об этой книге. Они понятия не имеют о ее существовании. Оставь их в покое.

Я приподнимаю брови, а на губах играет горькая усмешка.

— Угрожаешь Дидинари? — спрашиваю я, хотя вовсе не виню его. Я бы тоже лгал, чтобы защитить тех, кого люблю.

— Ты мне нравишься, Бреннен. И ты сам прекрасно понимаешь, что угроза исходит вовсе не от меня.

Я смотрю на лежащий в сумке журнал, ощущая его тяжесть. И дело не только в физическом весе пожелтевших страниц — в том, что скрывают эти строки.

Годы пыток, аккуратно и сухо перечисленные в аккуратных строчках.

Женщина, которая не может умереть, как бы ее ни пытались уничтожить.

Судьба, заявляющая о своем желании избавиться от этой женщины, но отправившая меня с дамокловым мечом угрозы моим близким над головой, чтобы я сделал то, что деревенские не смогли завершить за целое столетие.

— Я больше не знаю, от кого исходит угроза, — признаюсь я, после чего поворачиваюсь и выхожу в ночь. Журнал глухо стучит о бедро с каждым моим шагом.

Я должен ненавидеть Прачку. Я и ненавижу ее — и все равно убью. Клятва на моей ладони не изменилась, как и жажда мести. Но пока я пробираюсь сквозь темноту обратно к таверне, в голове крутится лишь одна прочитанная строчка: Перерезали горло до самой кости. Та же рана, что унесла жизнь Марсайли. Только Беа чувствовала, как лезвие разрезает кожу и мышцы, пока не скребет по позвонкам. Тонула в собственной крови, а затем была вынуждена терпеть агонию исцеления — лишь для того, чтобы ее снова резали, жгли и забивали камнями.

Какой же монстр способен вынести все это и при этом сохранить доброту к ребенку, бросившему в нее камень? Какой монстр способен пережить век непрекращающихся истязаний и все равно рисковать собой ради защиты незнакомки?

Уж точно не тот, о ком я знаю.

Я мысленно рисую ее образ: нос в веснушках, буйные рыжие волосы, хрупкая фигура в потрепанном платье, руки, вечно погруженные в холодную реку, — и пытаюсь совместить это с только что прочитанным. Волдыри от огня на коже. Кинжалы, оставляющие слезы на костях.

Бессознательно я сую руку в карман, и шершавое дерево вырезаемой мной малиновки царапает шрам на ладони.

Я нащупываю грань, где птица в полете переходит в необработанный, угловатый брусок.

Напоминание о том, что как бы ни выглядел предмет снаружи, внутри может скрываться совсем другое. Точно так же, как женщина, подвергавшаяся невыразимым мукам, но шесть лет назад убившая мою геалту⁵.

Это единственная истина, которая имеет значение. Она обязана ею быть.