10 БЕА

— Ты можешь поверить, что он заставил меня это сделать? — спрашиваю я Лолли, выцарапывая палочкой узоры в грязи. — Словно он сам не видит, докуда дотягивается моя цепь, без всего этого показушного цирка. — Я оглядываю колышки, окружившие мою реку, и искра гнева разгорается в животе. Я никогда не думала, что это место может ощущаться тюрьмой еще сильнее, но наглядные границы заставляют меня чувствовать себя пойманным в ловушку зверем.

Я отгоняю эту мысль, опуская взгляд на все еще погруженную в воду лодыжку — холод смягчает жжение, пока я наблюдаю, как Лолли делает петлю в воздухе. Она закладывает вираж влево, и я делаю вид, что это знак согласия.

— Вот именно! Наверняка он понимает, что у меня нет никакой магии. Думает, я умею гнуть металл или вроде того? Выращивать цепи длиннее? — я фыркаю, и в груди дракона раздается глухое урчание.

— Именно так! — соглашаюсь я, бросая палочку. Опираясь локтями о землю, я смотрю на нее, чувствуя, как праведное возмущение захлестывает меня с головой. Живот громко урчит, и я кошусь на куст ежевики слева. До него слишком далеко, а вытаскивать ногу из спасительной прохлады пока не хочется.

— Эй, Лолли. Я когда-нибудь рассказывала тебе, как мама учила меня варить варенье? — спрашиваю я. Она не отвечает.

— Буду считать это за «нет». — Я улыбаюсь воспоминанию, и лицо матери вновь встает перед глазами. У нее были такие же рыжие волосы, как у меня, и, кажется, еще больше веснушек, но больше всего я помню ее глаза. Чистейшего голубого оттенка, какой мне доводилось видеть.

— Я сказала ей, что уже достаточно взрослая, чтобы сделать все сама, — начинаю я. — Видела тысячу раз, как она варит его от начала и до конца, так что сама пошла и набрала ягод. Целую корзину. На это ушли часы, но я так гордилась тем, что не съела ни единой ягоды. — Лолли проносится над гребнем холма, но не приземляется.

— Сколько мне было? Хм… — я постукиваю себя по подбородку, прослеживая взглядом ее полет в небе. — Лет пять? Мама разожгла для меня очаг, и я поставила ягоды на плиту с двумя чашками сахара. Этим я тоже гордилась — тем, что вспомнила точную пропорцию без ее подсказок. — Где-то позади тихо ржет лошадь, и я оборачиваюсь. Сумка Бреннена привлекает мой взгляд — как раз за упавшим бревном. Сдавленно выдохнув, я вытаскиваю ногу из воды, подбираю самую длинную палку и прихрамывая ковыляю к ней. — Я следила за тем, как они варятся целый час, едва моргая, а потом размяла и смешала их.

Подавшись вперед, я тянусь палкой, пытаясь подцепить ремень его седельной сумы. Плечи ноют, по спине катится пот, а рука вытягивается до предела. Близко. Всего в нескольких пальцах от сумки. Боль в лодыжке снова становится почти невыносимой, но я не обращаю на нее внимания. А вдруг там спрятан один из предметов для заклинания? Возможно, это мой единственный шанс добраться до вещей Бреннена без его присмотра, и я не упущу его из-за какой-то там боли.

— У меня так хорошо получалось, — продолжаю я, рассказывая историю, чтобы отвлечься от пульсирующего сустава, — и мама сказала, что гордится мной. Она оставила меня одну, пока вешала белье на веревку. И угадай, что случилось. Я заснула! — Я качаю головой, шире расставляя ноги. Перехватываю палку за самый кончик и делаю резкий выпад вперед, пытаясь подцепить сумку по инерции. — Прямо у очага. Варенье сгорело так сильно, что спасти его было уже нельзя. — От одной мысли об этом мой живот снова урчит, на этот раз громче, и я бросаю взгляд на куст ягод.

Сосредоточься, Беа, — мысленно отчитываю я себя. Ягоды никуда не денутся, когда ты закончишь.

— Ох, Лолли, что бы я отдала за ложечку варенья! Ты когда-нибудь пробовала его?

Она скрывается за гребнем холма.

— Что ж, полагаю, моя сказка окончена, — ворчу я.

Из леса доносятся шаги, и я поспешно отступаю назад, используя палку, чтобы сгладить землю вокруг себя — вдруг Бреннен догадается, что я что-то замышляла.

Я как раз успеваю сесть обратно и сделать вид, что продолжаю рисовать, когда он появляется из деревьев. Его движения быстры и точны, а глаза шарят по лощине, словно он снова выискивает угрозы. Я изо всех сил стараюсь говорить ровно, хотя сбивчивое дыхание выдает спешку, с которой я заметала следы.

— Так быстро вернулся?

— Прачка, — начинает он, очевидно собираясь отдать какой-нибудь новый нелепый приказ, но я поднимаю руку. Я больше не могу слышать это прозвище — сколько бы этот мужчина ни оставался моим тенью. Это постоянное напоминание о том, что омывательница душ — это все, что я есть и все, чем я останусь навсегда.

— Беа, — произношу я. — Пожалуйста. Зови меня Беа.

Челюсть Бреннена напрягается, но он никак не отзывается на мои слова. Не двигается с места, словно мое имя прозвучало для него как удар молнии. Неужели дело в том, что он не хочет признавать во мне человека? Ведь так легко отнять жизнь, когда веришь, что она принадлежит зверю. Чудовищу. Когда не нужно смотреть в глаза ближнему своему, проводя лезвием по его горлу.

Но зачем ему вообще лишать меня жизни?

Я откашливаюсь.

— Теперь, когда мы должным образом представлены, ты расскажешь, почему хочешь меня убить? — спрашиваю я с внезапным приливом храбрости. По крайней мере, терпеть его здесь было бы проще, знай я причину.

Бреннен изучает меня пару секунд.

— Да, Прачка, — произносит он, протяжно выделяя это слово, и я скриплю зубами. — Я расскажу.

Шок пронизывает все мое тело. Я никак не ожидала, что он согласится так легко. Более того, была уверена, что он станет спорить или вовсе промолчит.

Он опускается на корточки передо мной.

— Я скажу тебе, почему собираюсь тебя убить, если ты расскажешь, за что именно ты перебила жителей Венгача.

Мой желудок падает в пропасть. Стоило догадаться, что он не окажется дружелюбным и не ответит без предварительных пыток.

— Рассказывай, — требует он. Я жду, что он прижмет меня к стенке. Потребует ответа немедленно, но слова не следуют за этим.

— Это не твое дело, — говорю я, с каждой секундой обретая все большую смелость.

Его челюсть напрягается.

— Черт побери, еще как мое. Именно поэтому меня сюда и прислали. Чтобы ты не смогла сбежать и снова пуститься в кровавую бойню.

Я закрываю глаза.

— Это было очень давно.

Я бреду к своему ложу, заранее готовясь к отголоску криков, что начинают звенеть в моем черепе. Это случается каждый раз, когда я думаю о той ночи. Полагаю, так мой разум пытается защитить меня от ужасов содеянного.

Внезапно у меня не остается сил ни на попытки выпроводить его, ни на то, чтобы добиваться ответов. Последние дни вымотали меня до предела. Смерти, богиня, Кенна. И вдобавок ко всему — внезапное появление Бреннена. Мне не хочется думать ни о чем из этого, а тем более о своем прошлом. Я ложусь на сбитую траву и мох, сворачиваясь на боку и пытаясь заглушить его голос. Надеясь, что боль утихнет.

Не помогает. Крики, как я и знала, становятся только громче. Звук моих рук, обрывающих невинные жизни.

Ботинки Бреннена стучат по камням, когда он перемещается и останавливается прямо передо мной.

— Нам обоим будет проще, если ты расскажешь все сама.

Я крепко зажмуриваюсь, и крики сливаются в оглушительный хаос в моей голове, отзываясь острой болью в висках.

Когда он снова заводит разговор, его голос раздается совсем близко, прямо у меня за головой. Его дыхание теплой волной касается моей шеи, и меня пробирает дрожь.

— Не заставляй меня вытягивать ответ другими способами, — произносит он упавшим голосом. В этих словах кроется резкая, колючая угроза, и я отчетливо слышу то, что он оставляет недосказанным — пытку, словно причиняемая его расспросами боль еще не была достаточной мукой.

Я качаю головой, зажимая уши руками, пока агония из висков не устремляется вглубь мозга.

— Зачем ты перерезала им глотки? — говорит он громче, заставляя меня услышать этот вопрос.

— Хватит. — Крики становятся невыносимо громкими, оглушающими, в глазах темнеет.

— Почему ты оборвала их жизни? Мать. Отец. Дочери. Семья, которая не причинила вреда ни тебе, ни кому-либо еще?

— Хватит! — умоляю я, а в голове уже проносятся образы, грозящие выплеснуть желчь из пустого желудка прямо к горлу. Блеск лезвия. Кровь на моих руках.

— Отвечай, — рычит он, и это требование отзывается дрожью во всем моем теле.

Где-то под толщей криков я задаюсь вопросом, не держит ли он в руке кинжал. Быть может, на этот раз он пустит его в ход. Очень надеюсь на это. Боль от клинка предсказуема. Она острая, возвращающая в реальность и куда более терпимая, чем эта призрачная, магическая агония, растекающаяся по моей плоти, крови и костям.

— Скажи мне, почему ты без всякой причины убила этих людей? — не унимается он, непреклонный. — Расскажи, почему ты сожгла их заживо. Перерезала им горло.

Ярость в его приглушенном тоне нарастает, впиваясь в кожу так сильно, что становится трудно дышать. Я чувствую напряжение его мышц, даже лежа к нему спиной. Из ноздрей начинает сочиться кровь, боль становится совершенно невыносимой, и я взрываюсь.

— Хватит! — кричу я. Я вытираю нос, затем сажусь, поворачиваясь к нему. Выпрямляю спину, заставляя голос звучать ровно. — Как бы ты ни спрашивал, я не скажу, так что если ты собираешься сделать мне больно, просто покончи с этим, — бросаю я.

Его рот захлопывается, челюсть каменеет. Его глаза настолько темные и разъяренные, что я не сомневаюсь: сейчас он заставит меня пожалеть о дерзости. Я жду удара ногой или толчка.

Какую бы пытку он ни возомнил способной меня сломить.

Она так и не следует.

Волна шока прокатывается по мне, когда он отворачивается и направляется обратно к своим вещам.

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда, — цедит он сквозь зубы.

— Но хочешь меня убить? — спрашиваю я, и мой голос хрипит от недоверия.

Он замирает, и голос его падает до тишины.

— Это не желание. Я убью тебя. Но когда это случится, смерть будет быстрой.

Горло сжимается от его слов. Не если. Когда.

Он говорит о лишении меня жизни так, словно рассуждает об отстреле зверя, хищника, рыщущего вокруг деревни, бешеного и голодного. Словно моя смерть необходима для безопасности остальных.

Но я вовсе не хочу уходить на покой таким образом. Ни по воле Судеб, ни из-за этого стража.

Когда я умру, это произойдет потому, что я завершила заклинание. Потому что искупила свою вину собственным усердием и освободилась.

Его шаги удаляются, и хотя угроза убийства все еще крутится в голове, я немного расслабляю плечи. Свое обещание не причинять физического вреда он держит. По крайней мере, пока.

Но у каждого есть свой предел.

Я знаю это лучше многих.

Я снова ложусь и закрываю глаза, но даже когда крики и боль утихают, сон ускользает от меня.

Все, на чем я могу сосредоточиться — это ярость, грозящая задушить меня. Я ухожу вглубь себя, надеясь, что если я стану меньше, до меня сможет достучаться хоть чуточку меньше его гнева.

Лолли снова появляется над гребнем, издавая крик — единственное, что могло заставить меня открыть глаза. Она идет на пике пикирования, ее зов отчаян. Она кружит снова и снова, вытянув длинную шею и оглядываясь по сторонам, словно что-то выискивая.

Скрежет металла подсказывает, что солдат обнажил оружие, и я тихо смеюсь. Неужели он думает, что справится с огромным драконом с помощью одного меча?

— Разве королевы не рассказывали тебе о моем втором страже? — спрашиваю я, и волна исходившей от него ярости перехватывает мне дыхание. Я задумываюсь на мгновение. Почему Судьбы не предупредили его?

— Можешь убрать меч, — говорю я. — Она не видит меня — нас. — Я сажусь, подбирая с земли камешки и принимаясь строить пирамидку. — По крайней мере, я почти уверена.

— Она никогда не приземлялась здесь? — Слова Бреннена звучат остро, расчетливо, и я гадаю, как долго он прослужил в армии королевы. Судя по тому, как он держится и разговаривает, он, пожалуй, родился и вырос среди солдат.

— Она. И никогда. — Технически это не ложь. Лолли приземлялась на гребень, а не в саму лощину, да и то всего один раз. — Полагаю, она должна меня сожрать, если я снова сбегу. Так что, Ан-ард, — произношу я с легким книксеном в знак издевательского уважения, а нервная энергия Бреннена дарит мне прилив храбрости. Самой жизни. — Если Судьбы привели ее сюда, чтобы помешать мне сбежать, зачем им понадобился ты?