9 БРЕННЕН

Я наблюдаю из-за деревьев после того, как оставляю Прачку. Я ожидал, что она станет кричать. Бросать камни в мою палатку или проклинать богиню.

Но она просто сидит там, остужая ногу в воде и вычерчивая палочкой медленные, выверенные линии в грязи.

Кровь все еще струится от ее лодыжки вниз по течению, и я тру лоб. Кажется, ее даже не беспокоит боль, которую она несомненно должна чувствовать. Боль, которую причинил я, но в которой отказываюсь раскаиваться.

Я кто угодно, но только не человек, который пускает слова на ветер. Я всю жизнь гордился этим и пообещал не причинять ей вреда. Но заставлять ее вышагивать по всей длине цепи я стал не просто так. Мне нужно было знать ее точные границы. Как я мог спать, не ведая наверняка, докуда она способна дотянуться? Выкладывать периметр меня заставила необходимость, а не жестокость.

Еще один предмет для гордости. Я не верю в бессмысленную жестокость.

Я отворачиваюсь от Прачки, углубляясь в чащу и выискивая на коре вырезанные дары, ограждающие долину от ее побега, а память о времени, проведенном в Лохдаве, наводняет мой разум.

Я был совсем мальчишкой, но отец разрешил мне поехать с ним на торговый путь. Я так гордился тем, что сижу рядом с ним на повозке, готовый убеждать людей покупать его резьбу и мебель. Я считал его лучшим плотником в королевстве, и мое волнение росло с каждой минутой, пока мы пробирались в владения Измерителя.

Пока мы не прибыли в Лохдав, где у деревенских ворот к деревянному столбу был прибит человек: руки вверх, плечи вывернуты из суставов, ноги бьются в воздухе, пытаясь дотянуться до земли на несколько футов ниже. Отец закрыл мне глаза руками, но дело было сделано. Я уже видел его боль. Слышал его страдания.

Позже я узнал, что он украл полбушеля яблок. Столь незначительное преступление для оправдания стольких мук, и все же староста деревни выбрал именно это.

Когда мы уезжали два дня спустя, тот человек все еще висел там. Все еще живой. Он звал на помощь, и звук был настолько слабым, что я закрыл уши, не в силах вынести этого. Но отец остановился и вытащил из-за пояса кинжал.

— Не смотри, — велел он мне, вылезая из повозки, но я не послушался. Я смотрел, как он подходит к несчастному, заглядывая ему в глаза. Возвращая ему достоинство.

— Хочешь, я покончу с этим? — спросил он.

— Пожалуйста, — взмолился человек.

Взмолился.

Его боль и страдания были настолько сильны, что он умолял отца лишить его жизни.

Тогда, кивнув и прочитав молитву, отец быстрым движением вонзил кинжал в сердце мужчины, оставаясь рядом до тех пор, пока свет не погас в его глазах.

И наблюдая за этим, я поклялся себе, что буду похож на отца. Что я больше никогда не попустительствую проявлениям жестокости вроде той, что выпала на долю бедняги. И вот уже двадцать восемь лет я держу это обещание.

Я закрываю глаза, прогоняя образ прочь. Какое-то время, пока длились воспоминания, я стоял неподвижно. Не знаю точно, что именно пробудило это воспоминание. То, через что я провел Прачку, не имело ничего общего с тем, что случилось с тем человеком. Ее страдания были лишь неизбежной платой за защиту себя и любого другого, кто случайно забредет в ее долину смерти.

Выпрямив спину, я поворачиваю обратно к воде и карабкаюсь наверх, откуда открывается отличный вид на все сверху. Река огибает крутой, пологий поворот, срываясь вниз каскадом небольших водопадов, которые впадают в кипящую белую пену. Вода светлеет по мере того, как течет по каменистому дну, образуя мелководные участки глубиной от голени до пояса. Прачка по-прежнему сидит, опустив ногу в воду на одном из таких мелководий и что-то выцарапывая на грязи, но по обе стороны от нее простираются зоны глубокой воды, где дна почти не разглядеть.

Это потрясающе, словно сошло со страниц сказки. Марсайли наверняка оценила бы это умиротворение. Его суровую красоту.

Мысль приходит внезапно, незваная, и я тут же давлю ее в зародыше. Думать о ней — лишь отвлекаться, поэтому я возвращаюсь к окружающему пейзажу, подмечая каждую деталь.

Прачка крутит головой, вглядываясь в небо. Я прослеживаю за ее взглядом, но сквозь густые кроны деревьев ничего не разглядеть. Когда я снова смотрю на нее, то понимаю, что она сама с собой разговаривает. Бормочет, как безумная. Я активирую дар слуха, чтобы уловить бессвязный треп о варке варенья.

Во мне закипает раздражение. Как она может так легко говорить о такой роскоши, как варенье, после того, что она натворила? Я отвожу взгляд от Прачки, вновь сосредоточившись на ее окружении. Мне нужно изучить эту землю, чтобы убедиться: сбежать отсюда она действительно не сможет.

Берег усеян небольшими каменными пирамидками — их тут едва ли не сотня, от совсем крошечных в ширину ладони до стопок выше моей талии. Берега то широкие, каменистые, с пучками болотных фиалок, травой, вереском и мхом, то крутые и скалистые; течение же становится все сильнее по мере того, как река сужается ближе к Потустороннему миру. Я подаюсь вперед, вглядываясь в темноту. Это та же черная дымка, что окружает границу королевства, где земля обрывается в никуда, а далеко внизу таятся тени настолько черные, что сотворить их могла лишь сама богиня смерти.

Я прикрываю глаза, силясь расслышать журчание воды, но не могу понять, сколько еще она бежит, прежде чем уйти в небытие.

Это зрелище успокаивает. В нем есть свой порядок. Незыблемая граница — то, что мне понятно. То, что я уважаю. Я даю себе еще мгновение, чтобы насладиться этим, следя за положением солнца. Через несколько часов оно опустится за горизонт, а мне все еще нужно ставить палатку.

Я рассчитывал сегодня же добраться до селения и раздобыть письменный стол, но времени до заката уже не осталось, а возвращаться к чудовищу в темноте мне не улыбается. Тяжело вздохнув, я пытаюсь унять раздражение и переключаюсь насущные дела.

Я запрещаю себе отвлекаться, пробираясь по каменистому склону обратно к основанию лощины; перехожу реку выше по течению, чтобы отыскать охранные знаки на деревьях с противоположной стороны. Я замыкаю круг — все двенадцать символов отчетливо видят на стволах самых толстых, крепких деревьев. Чары держатся крепко, и это придает мне уверенности, пусть и ненадолго.

Ведь я все еще понятия не имею, как ей удалось сбежать шесть лет назад.