11 БЕА

Гнев Бреннена не утихает, пока он ставит свою нелепо огромную палатку сразу за упавшим стволом, а его кобыла вольна пасти это место где заблагорассудится. Это приносит мне некоторое удовлетворение, доказывая, что я говорила правду о длине цепи, хотя наслаждаться этим трудно, пока в лодыжке продолжает пульсировать боль.

Я стараюсь не обращать на нее внимания, переключив все внимание на своего стража. Каждые несколько секунд его глаза бросают на меня взгляды, рука то и дело тянется к кинжалу, и уголки моих губ трогает улыбка.

С каждым часом вечера становится все комичнее то, с какой серьезностью этот мужчина заботится о собственной безопасности рядом со мной. Он потратил часы на то, чтобы ворочать валуны, заглядывать между камней и в заросли вереска в поисках спрятанного оружия. Он даже перевернул мою подушку. Мое сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он уставился на землю, но по милости Дионадар, богини защиты, он не додумался начать копать.

Даже имея на руках неоспоримые доказательства того, что я не могу до него дотянуться, он все равно на взводе. Его страх передо мной абсурден.

Не говоря уже о том, что он сплошь усыпан дарами, а я ниже его больше чем на голову. Слабая и изнуренная, я ношу на теле лишь один дар — дарование бессмертия между грудями. Нет во всем мире таких обстоятельств, при которых я смогла бы одолеть его или хотя бы оставить царапину.

Он снова смотрит на меня, и я поворачиваюсь к нему, весело маняще взмахивая рукой. — Отличная работа, — говорю я, стараясь не хихикать, когда злость на его лице становится еще отчетливее. Он игнорирует меня, загоняя в землю последний колышек палатки, а я закатываю глаза. Если он так отчаянно не хочет здесь находиться, почему согласился на эту должность? Почему не перепоручил ее кому-нибудь другому?

Хотя должна признать: раз уж Судьбы решили прислать ко мне солдата в стражи, по крайней мере, им оказался чертовски привлекательный мужчина.

Он выглядит словно античный бог, когда ловко привязывает палатку к колышкам, его темно-русые волосы живо растрепанны ветром, а мышцы рельефны так, как я, кажется, еще никогда не видела. Он неоспоримо хорош собой, да так, что даже его вечно кислая мина и грубоватый вид не способны этого скрыть. В животе порхают бабочки, и я тут же отвожу взгляд.

Держу пари, на самом деле он никакой не красавец. Совсем нет. Я так долго была лишена какого-либо общества, что, пожалуй, нашла бы прекрасным даже лошадиный зад. Мой взгляд мечется к кобыле, и хотя из-за деревьев видна лишь ее голова, это поистине великолепное животное.

Я свищу, и ее уши тут же настороженно поднимаются.

— Не разговаривай с ней, — рявкает Бреннер, после чего строго смотрит на кобылу. — Ты же знаешь, Сейбл, так нельзя.

Кобыла фыркает, словно возражая, но поворачивается и скрывается в чаще, оставляя мне прекрасный вид на ее заднюю часть.

Хм… Не такая уж и красивая.

Я вздыхаю, подбираю палку и снова принимаюсь выводить на грязи свой незаконченный дар. Долго смотрю на него, но, как и всегда, не могу завершить рисунок. Тяжело вздохнув, я поднимаюсь на ноги. Свет начинает меркнуть, и хотя наблюдение за тем, как Бреннен суетится со своей палаткой до наступления темноты, меня немного развлекло, это уже надоело.

Я чувствую, как Бреннен напрягается, когда я пересекаю берег в поисках плоского камешка. Выбрав парочку подходящих, я прячу их в карман и направляюсь вверх по течению, почти к самому краю своей цепи. Достав камень, я поворачиваюсь к Потустороннему миру и отвожу руку назад. Задержав дыхание, я запускаю его.

Он ударяется о поверхность воды именно там, где я надеялась, и начинает скакать.

— Раз, два, три, четыре, — считаю я, и голос мой громче звенит с каждым новым прыжком по воде. — Девятнадцать, двадцать, двадцать один! — кричу я в тот момент, когда камень исчезает в черной дымке. — Новый рекорд, Лолли! — кричу я в небо, вытаскивая еще один булыжник.

Я чувствую взгляд Бреннена, когда произношу имя дракона.

— Думаешь, я смогу побить его? — спрашиваю я, оборачиваясь к нему. Его челюсть дергается, но он не отвечает, продолжая собирать хворост теперь, когда палатка уже установлена.

Я сжимаю зубы от досады. Он так и будет либо допрашивать и мучить меня, либо хранить абсолютное молчание все время, что проведет здесь, и никакого среднего звена?

Я снова отвожу руку для броска, но на этот раз камень падает слишком близко.

— Восемнадцать, — вздыхаю я. — Обычно около того у меня и получается. До обрыва маловато места, чтобы сделать больше бросков, хотя, если прицелиться как надо…

— Мне плевать, сколько раз ты можешь запустить чертов камешек, — прерывает меня его грубый голос.

Значит, отвечать он всё-таки намерен.

Я упираю руки в боки и поворачиваюсь к нему: его ладони зависают над кучей хвороста. Тот вспыхивает, в воздух поднимается дымок, а языки пламени взмывают выше.

Я ахаю. Не из-за осознания того, что у него есть дар тепла — хотя я и беру эту деталь на заметку, — а из-за красоты огня: синеватого у самого основания, переливающегося желтыми и оранжевыми оттенками в центре и на макушке. Это потрясающе, зрелище, которого я не видела уже целую вечность. С тех самых пор, как…

Меня пробирает дрожь, и я силой отгоняю воспоминание о жаре пламени, опаляющем мою кожу.

Я откашливаюсь.

— Не хочешь попробовать? — спрашиваю я, протягивая камешек, но Бреннен даже не смотрит на меня. Он садится, прислонившись спиной к бревну у костра, и достает яблоко, немного вяленого мяса и кусок дерева.

Мой живот урчит, но я сижу слишком далеко, чтобы он мог это услышать. Или он просто игнорирует. Я не ела яблок целую вечность. Пожалуй, с тех пор, как какое-то время назад по реке приплыло недоеденное надкусанное яблоко в кармане фартука какой-то служанки. Это было сладчайшее из всего, что я пробовала за долгие годы, и от одного воспоминания у меня во рту выделяется слюна.

Он откусывает кусок, затем берет дерево и принимается вертеть его в руках. Солнце опускается за горизонт, я бросаю камень и возвращаюсь к своему ложу, глядя на языки пламени, которые с каждой секундой становятся все ярче.

— Что ты там вырезаешь? — кричу я. Его взгляд метко скользит по моим глазам, но он по-прежнему хранит молчание. — Боги небесные, — ворчу я себе под нос. Уж если Судьбы собрались прислать кого-то следить за мной, могли бы выбрать собеседника поприличнее. Того, кто сделал бы мои бесконечные дни хоть немного веселее.

— Сама я никогда не увлекалась резьбой по дереву, — продолжаю я, поддерживая легкий тон. — Зато любила шить. Ну знаешь. Вышивать маленькие цветочки на одеялах и носовых платках. Всякое такое.

Бреннен проводит лезвием по дереву, и на землю падает стружка. Я вглядываюсь в кусок дерева пристальнее, но никак не могу разобрать, что именно у него получается.

— Ты точно не хочешь сказать, что ты там мастеришь? — спрашиваю я, и его ноздри раздуваются от глубокого вдоха. Его раздражение вызывает у меня улыбку. Пожалуй, даже без его слов я смогу найти в его обществе хоть какое-то развлечение.

Я демонстративно вздыхаю.

— Знаешь, у меня здесь не так много увлечений. Судьбы не снабдили меня ни костями для игры, ни книгами. Зато я люблю смотреть на звезды.

Шаг.

— Вон та, видишь, те шесть, что соединяются вместе? — я рисую пальцем в воздухе. — Это Веселая Молочница.

Его рука на мгновение замирает над поделкой, и мои губы едва заметно подергиваются.

— А вон та, правее — это Килтовый Воин.

Он на миг бросает взгляд туда, куда я указываю.

— Ты несешь чушь, — бросает он, возвращаясь к работе, но нож начинает срезать стружку куда резче и грубее. Улыбка трогает мои губы.

— Ну конечно, несу. Я ведь не изучала астрономию до того, как очутилась здесь. Настоящих их имен я не знаю.

Чирк. Чирк. Чирк. Ритм ускоряется. Становится острее.

— А вон ту звезду я зову Раздраженным Стражем. — Я указываю на точку в небе прямо над его головой и готова поклясться, что он только что по-настоящему зарычал.

Искорка победы греет грудь, и я улыбаюсь. Я пробиваю его броню.

— А та…

— А есть среди них та, что зовется девчонкой, которая никак не научится вовремя закрывать рот? — спрашивает он, и я громко смеюсь — настоящим, искренним смехом. Это так приятно. Еще одно ощущение, которого у меня не было чертовски давно. — Нет, я ее еще не заметила. Но обязательно дам знать, если увижу.

Он качает головой, сжав зубы.

— А вон та…

— Мне плевать, как ты их называешь! — бросает он, бросая свою деревянную поделку.

Я откидываюсь назад, совершенно не тронутая его гневом.

— Можешь назвать мне их настоящие имена.

Он тяжело вздыхает, подбирая фигурку с земли, с каждой секундой распаляясь все сильнее, и при этом упорно не замечая ничего забавного в своем поведении.

— Или ты их и сам не знаешь? — поддразниваю я, не в силах остановиться. Я подпираю подбородок рукой. — Это было бы логично. Ты ведь солдат, а не ученый.

Чирк. Чирк. Чирк.

— Можешь рассказать мне что-нибудь другое. Подойдет вообще что угодно.

Чирк.

— Например, о селении. Дальбасейле. Каково оно теперь? Я так давно там не была.

Он замирает, сузив глаза так, будто отказывается мне верить.

— Что, не о селении? Тогда о тебе? У тебя есть семья? Может, возлюбленная? — я выразительно подмигиваю, шевеля бровями.

Его рука вздрагивает, и кончиком ножа он откалывает от бруска лишний кусок. Ругаясь сквозь зубы, он швыряет дерево в костер.

— Чертова женщина, — цедит он. — Заткнись!

Взгляд, которым он меня награждает, отнюдь не кажется шутливым. Мне хочется дать отпор, посоветовать ему привыкать. Напомнить, что это не моя вина, будто он застрял здесь со мной, но я прикусываю язык. Что-то в его энергетике неуловимо изменилось, и почему-то мне кажется жестоким давить на него дальше.

По крайней мере, на сегодня.

Если он думает, что я буду молчать все время, пока он здесь — при том, что годами мне не с кем было перекинуться и словечком, кроме самой себя, — он глубоко заблуждается.

Я делаю вид, что зеваю, широко раскинув руки.

— Ладно, хватит твоей болтовни. Кто бы мог подумать, что на охрану ко мне пришлют такого языкастого солдата? Уверена, для тебя это станет шоком, но мне вообще-то нужен мой прекрасный сон, — заявляю я.

Он тяжело выдыхает, и по сжатым в кулаки ладоням я вижу, что он с трудом сдерживает ответную реплику.

Я ложусь и закрываю глаза, прислушиваясь к стрекочащим сверчкам и кваканью лягушек. Скрежет ножа по дереву перекрывает эти звуки, но в его размеренной земной монотонности есть что-то успокаивающее. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда его грубый голос прорезает ночную тишину.

— Тебе хоть раз снились они? — спрашивает он, и я от неожиданности цепенею, широко распахнув глаза.

Ему не нужно уточнять, кто именно. Я мгновенно понимаю, о ком речь, и задаюсь вопросом: почему он так зациклен на тех, кого я убила? Неужели именно поэтому Судьбы и отправили его сюда? Чтобы узнать причину моих преступлений? Если так, то и он, и они будут горько разочарованы.

Я притворяюсь им и молчу. Если ему не обязательно отвечать на мои вопросы, то и я не обязана отвечать на его. Я ничего этому человеку не должна. Уж тем более — объяснений. Но он не двигается с места, ожидая моего ответа, и покалывание его взгляда на моей спине не дает мне покоя.

Я вздыхаю.

— Я представляю их лица каждый день, — признаюсь я, закрывая глаза от накатывающей волны печали, которая грозит поглотить меня целиком.

Ему требуется несколько мгновений на раздумья, прежде чем ответить, словно он взвешивает мои слова.

— Ты знаешь их имена? — спрашивает он, и это снова застает меня врасплох. Для него это звучит слишком лично.

— Откуда ты родом? — спрашиваю я в ответ.

Ночь замирает.

— Если ты скажешь, откуда ты, я отвечу на твой вопрос, — говорю я, стараясь выдерживать ровный тон.

Он делает паузу, но в конце концов уступает:

— Фьодхкаол. Самый край деревни возле большого холма, — произносит он, и я расслабляюсь. Это совсем другой конец королевства, глубоко в владениях Ткача.

Я собираюсь с духом, чтобы сдержать свою часть уговора.

— Хелен, Ханна, Кэти, Аманда. — Ком подступает к горлу, но я пересиливаю себя. — Патрик и Марсайли. — Мой голос трескается на последнем имени, имени моей последней жертвы, и я чувствую, как он напрягается. Правда, я не могу понять: то ли от боли, слыша, как я произношу каждое из их имен вслух, то ли от удивления, что я их помню.

От него исходит ненависть — пульсирующими волнами, которые вонзаются в мою кожу, впиваются под нее, но я понимаю, что это не делает мой стыд сильнее. Он просто не может ненавидеть меня за содеянное больше, чем я ненавижу себя сама.

Когда он наконец заговорил снова, голос его звучал еще жестче, чем прежде. — Ложись спать, — приказывает он. Скрежет его ножа по дереву остается единственным звуком на несколько долгих мгновений, прежде чем хруст камней под отступающими шагами не дает мне понять, что я наконец осталась одна. Но даже на расстоянии его ненависть не утихает. Если уж на то пошло, она стала еще гуще. Тяжелее и настолько мощнее, что я невольно задаюсь вопросом: а не отделяет ли его всего один волосок от того, чтобы вернуться и нарушить свое обещание?

Вдруг он решит перерезать мне горло, чтобы проверить, действительно ли меня нельзя убить?

Надеюсь, что нет.

Приходить в себя после такого потребовало бы чертовски много времени.

Я не видела снов уже очень давно. Ни разу с того дня, когда в двадцать три года меня приговорили к этому месту. С того дня, как меня прокляли и привязали к этому речному дну. Все будто замерло. Мое тело. Время. Мои воспоминания. Наверное, это тоже часть наказания — невозможность сбежать даже во сне. Напоминание о том, что я никогда не увижу ничего, кроме окружающих меня деревьев и неба, ставшего моей тюрьмой.

Но сегодня ночью, когда я проваливаюсь в сон, все меняется.

Блеклые, приглушенные цвета пляшут на периферии зрения, напоминая зачатки картины. Я тянусь, чтобы ухватить их, но они похожи на расползающиеся нити, и чем сильнее я тяну, тем быстрее они распускаются.

Какой-то звук пробивается сквозь густой, затуманенный мозг.

Воспоминание?

Нет. Оно не цепляет сердце так, как вещи из прошлого. Я не могу разобрать звук, но он мягкий и ритмичный. И слышится голос. Женский, судя по высоте. На этот раз я тянусь к нему осторожно, стараясь не спугнуть, но даже от самого легкого прикосновения он рассыпается на осколки.