Калуга.

21 мая 1887 года.

Банда, пришедшая от Буримова, начала медленно пятиться, намереваясь уйти без драки. Закопченная, пропахшая углем и машинным маслом толпа мастеровых надвигалась на них, и буримовские нутром почуяли: силы сейчас явно на нашей стороне.

Их можно было отпустить. Но у меня нестерпимо чесались кулаки.

А если отбросить эмоции, то был и еще один, куда более веский, холодный резон для того, чтобы я прямо сейчас шагнул вперед и разбил Демьяну лицо. Чистая психология толпы.

Если сейчас у ворот Главных паровозных мастерских начнется кровавая свалка и мы вомнем этих наглых ухарей в дорожную пыль — а с такой поддержкой мы их обязательно сомнем, — то все присутствующие здесь работяги окажутся намертво повязаны общим делом. Общей пролитой кровью. Как бы пафосно это не звучало. Хотя откровенных трав было бы лучше избежать.

А еще этот невидимый пока Буримов узнает: я тут не с пацанами в дворовую войнушку играю. Против него встает сила куда более серьезная и организованная, чем он мог себе представить. Даже если это и не так, но для моего врага пусть будет проблема, пусть он дергается, совершает ошибки. А я… я решусь на более серьезные действия.

Я сделал два быстрых, скользящих шага вперед. Подошвы сапог хрустнули по угольному шлаку. В удар правой я вложил всю накопившуюся, концентрированную ненависть, ударив без замаха, от бедра. Кулак с влажным хрустом впечатался точно в челюсть Демьяна. Сила была такова, что от одного лишь плотного касания подбородка ноги бандита подкосились, глаза закатились, и он тяжелым кулем рухнул на утоптанную землю.

Тут же, сбоку, с матерным рыком ко мне метнулась тень. Тот самый околодочный надзиратель — продажная полицейская шкура, прикормленная Буримовым. Да, уже бывший. И поэтому и его нужно проучить. Пусть бы почувствовал, что без блеска пуговиц мундира,

Мне в лицо дохнуло перегаром, что аж закусить захотелось. Он бил тяжело, по-кабацки. Но концентрация движений была медлительной, пьяной. Я резко качнул маятник, делая полшага назад, и тяжелый кулак бывшего околодочного со свистом пролетел в дюйме от моего лица, лишь обдав кожу ветром.

В этот момент я мог бы легко ретироваться, отскочить назад и закрыться широкими спинами загудевших мужиков, что уже плотной стеной вставали на мою защиту. Но вместо этого я жестко уперся опорной ногой и снизу-вверх, носком сапога, всадил этому полицейскому деятелю прямо между ног.

Всадил с такой хищной, оттяжной силой, что звук удара показался сочным и тошнотворным. Околодочный позеленел, захрипел, ловя ртом воздух, и култышкой осел на колени. Теперь он очень не скоро сможет посещать местные бордели.

И вот тут прорвало. Началось слепое, яростное избиение буримовских прихлебателей.

Толпа мастеровых с ревом хлынула на буримовских. Затрещали сукна рубах, захрустели хрящи. Я с разворота ударил кого-то в скулу, тут же по касательной вскользь прилетело и мне — чужой кулак содрал кожу на щеке, оставив жгучий след. Свалка у железных ворот мастерских началась такая тесная и яростная, что в этом пыльном, кровавом месиве из локтей, сапог и кулаков легко мог сработать старый кабацкий принцип: «бей своих, чтобы чужие боялись». Пахло потом, железом и свежей кровью.

Но это первобытное побоище закончилось так же стремительно, как и началось.

— А ну, пошли вон отсюда! — вдруг покрывая весь шум драки, проревел над площадью Степан. Голос у него был луженый, как паровозный гудок.

Мастеровые тяжело задышали, отступая на шаг, но не расходясь. Избитые, харкающие кровью буримовские бандиты поползли прочь, волоча за собой мычащего Демьяна и скрюченного околодочного.

— Прохор нынче под нашей защитой! — веско, чеканя каждое слово, добавил Степан в спины уходящим.

Я тяжело дышал, стирая тыльной стороной ладони юшку с разбитой щеки. С искренним уважением и затаенной благодарностью посмотрел на этого могучего, широкоплечего мужика. Поняли ли все собравшиеся здесь, под какой именно защитой я только что оказался? При всем при том, что скорее всего о тайном обществе рабочих шепчутся многие, мало кто из простых обывателей или уголовников воспринимал эту зарождающуюся силу всерьез. Сегодня они ее прочувствовали.

— Что здесь, дьявол вас раздери, происходит⁈

Створки огромных ворот с лязгом распахнулись. Расталкивая тяжело дышащих, взбудораженных дракой работяг, в центр круга ворвался начальник завода — Николай Иванович Шедловский. Пиджак на нем перекосился, лицо пошло красными пятнами. Просто озадаченным или строгим я его видел часто, но таким до бешенства разъяренным — никогда.

Его взгляд быстро скользнул по пыльной земле, по каплям крови на шлаке и тут же безошибочно остановился на мне.

— Паровоз! Вот как есть — паровоз! Безумная ты железяка, Прошка! — Николай Иванович в сердцах всплеснул руками, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты по что опять тут разбой учинил⁈

Я молча слизнул с губы солоноватую кровь и только невозмутимо пожал плечами.

— Я не хотел.

— Не хотел он… пошли «царь-поезд» чертить, — сказал Шедловский.

И я понял, что настроение-то у него хорошее. Пойдем, узнаем, почему.

* * *

Буримов привык считать себя абсолютным хозяином положения. Человеком, перед которым угодливо гнут спины почти все жители Калуги. А уж после того, как он темными путями остался единственным и полновластным наследником огромного состояния купца Фатьянова, его статус взлетел до небес.

Еще вчера брезгливо морщившие носы дворяне теперь первыми снимали цилиндры при встрече. Буримов искренне верил, что как только он официально, по всем бумагам войдет в права наследования, то сможет на равных поспорить за негласный титул истинного «хозяина города» с самим промышленником Мальцевым.

Так он считал еще сегодня утром. До того момента, как по всему городу, словно грязный снег, не разлетелись проклятые печатные листки.

Прохор постарался на славу. В прокламациях, раскиданных у проходных заводов, на рынках и площадях, черным по белому, с пугающими подробностями были расписаны все, ну или те, о которых удалось узнать, кровавые дела и преступления Буримова. Вся его гнилая изнанка была вывернута на всеобщее обозрение.

Ничего до конца не понимая, разъяренный, как раненый медведь, Буримов толкнул тяжелые дубовые двери своей любимой ресторации «Астория». Он ожидал привычного подобострастия, но стоило ему переступить порог, как случилось немыслимое.

Звон столового серебра, скрип скрипок и гул сытых голосов оборвались в одну секунду. Над роскошной залой повисла тяжелая, удушающая тишина. Буримов прямо кожей, затылком почувствовал, как на него пялятся десятки глаз. Посетители — купцы, чиновники, офицеры — брезгливо отворачивали лица, словно он в одночасье стал зачумленным. Словно в двери шагнуло само воплощение дьявола. На одном из столиков Буримов успел заметить скомканный белый лист той самой прокламации.

Даже последний половой в крахмальном фартуке, нередко получавший от Буримова с барского плеча астрономические чаевые, сейчас суетливо прятал глаза и попытался юркнуть за портьеру. Десять секунд… полминуты… а к Буримову никто не подошел.

Он в два тяжелых шага настиг ближайшего полового и схватил за воротник.

— Мой отдельный кабинет для обеда. Живо, — жестко, привычным повелительным тоном процедил он.

— Н-невозможно-с… На ремонте-с… — заикаясь и все так же пряча бегающий взгляд, пролепетал половой.

Это была наглая, откровенная ложь. И эта ложь стала последней каплей. Кровь ударила Буримову в голову, сорвав все предохранители.

Он взревел, намотал крахмальный воротник на кулак и с размаху впечатал свой тяжелый пудовый кулак прямо в лицо половому. Хрустнул нос. Лакей жалобно пискнул и осел на паркет, но Буримов не остановился. Отбросив щегольскую трость, он начал остервенело, с садистским наслаждением избивать лежащего ногами, целясь тяжелым носком сапога в ребра и живот.

Визжали дамы, кто-то вскочил из-за столиков, но Буримов ничего не видел сквозь красную пелену. Он рвал и метал, вымещая на этом ничтожестве свой страх и уязвленное самолюбие.

— Довольно! — раздался вдруг громкий, властный окрик.

Буримов тяжело обернулся, тяжело дыша. Перед ним стоял…

— Господин жандарм… Я мало плачу вашему начальству? Чего вам? — нагло, все еще держа полового за воротник, спросил Буримов.

— Не смейте!

— Пошел вон!

— Я! Ты скотина!

Буримов обернулся, а ведь уже собирался идти в тот самый свой кабинет, где всегда, или почти всегда обедал.

— Ты придешь извиниться, — сказал денежный мешок, при этом усуглублять не стал.

Все же человек в форме. Тут иные методы. Чуть больше денег занести в жандармерию и все…

— Я приду тебя арестовывать, — сказал жандарм, после чего повернулся ко всем гостям ресторана. — Господа. Тут скверно вонять стало. Я, пожалуй, откажусь от обеда.

Сам хозяин «Астории» выбежал, взмыленный. Лицо ресторатора было мертвенно-бледным, губы тряслись от страха, но он не отвел взгляда.

— Извольте прекратить этот разбой, господин Буримов! — дрожащим, но звонким на всю залу голосом произнес хозяин. — Забирайте своих людей и потрудитесь убраться вон! Отныне для вас двери моего заведения закрыты. Мы душегубов не обслуживаем-с! Иначе я немедленно велю звать городовых!

Это был удар хлыстом по лицу. Невиданная дерзость! Раньше этот человек ползал бы перед ним на коленях, умоляя не гневаться. Но теперь… теперь против него ополчилось все общество. Буримов обвел залу безумным взглядом, сплюнул на ковер и, круто развернувшись, вылетел на улицу, где его дожидались подручные.

Он задыхался от ярости. Подойдя к своей пролетке, он вцепился в плечо своего здоровенного подельника по кличке Немой.

— Почему, сучье ты отродье… почему ты до сих пор не убил этого гаденыша Прохора⁈ — прошипел Буримов, брызгая слюной в лицо бандиту.

Правда, глядя в пустые глаза Немого, он вдруг ощутил сосущую пустоту. Этот тупой исполнитель больше не казался ему абсолютно верным псом, тем единственным человеком, которому хотелось излить свою гнилую душу и пожаловаться на несправедливость. Немой в ответ смог лишь виновато промычать что-то нечленораздельное.

— Он постоянно с кем-то ходит, хозяин, — раздался хриплый голос из-за спины Немого. За него ответил другой человек.

Этого бандита в городе знали хорошо. И боялись до одури. Погремуха — то есть кличка — у него была соответствующая, пугающая до дрожи: звали его Живодером. Про это сухопарое, жилистое чудовище с белесыми глазами по кабакам ходили самые жуткие байки, одна страшнее другой.

— Пацан этот больше не один ошивается, — равнодушно сплевывая шелуху от семечек, продолжил Живодер. — Вкруг него мастеровые с завода плотной стеной встали. Просто так пером в бок на улице не ткнешь, порвут на куски.

Буримов тяжело оперся о колесо пролетки, скрипя зубами. То, что он за большие деньги просто скупил на корню всю криминальную, если можно так сказать, элиту города, ни на гран не прибавляло ему веса в приличном обществе. Скорее наоборот — тянуло на дно.

Но он не собирался сдаваться. Покрывшись холодным потом, Буримов мстительно сузил глаза. Пусть эти чистоплюи в ресторации сейчас воротят носы. Пусть! Он очень скоро поднимет из сейфов закладные бумаги. Поднимет все векселя, чтобы точно вспомнить, кто и сколько ему должен в этом паршивом городишке. Он начнет так безжалостно душить и стращать должников, что вся их спесь мигом слетит. Ради отсрочки платежей по разорительным процентам они сами приползут к нему на коленях, сами восстановят «справедливость» и еще в очередь выстроятся, чтобы почтительно пожать ему руку!

— Мне плевать с высокой колокольни на все… подстройте все так, чтобы и подозрений не было, но все знать будут, что против меня ни у кого нет шансов… Я все сказал.

* * *

Кабинет начальника Главных паровозных мастерских Николая Ивановича Шедловского пах дорогим табаком, сургучом и крепким черным чаем. Массивный дубовый стол, обычно заваленный гроссбухами и накладными, сейчас был полностью расчищен. На зеленом сукне, прижатые по краям тяжелыми медными чернильницами, расстилались широкие листы ватмана с чертежами.

Я стоял у стола, чувствуя, как по спине под суконной рубахой катится капля пота. Напротив меня, нервно теребя кончик щегольских усов, нависал над чертежами Арсений. Отличник института Корпуса инженеров путей сообщения, ни разу в жизни не отмывавший руки от въевшейся паровозной мази. Он смотрел на меня уже ревнивым взглядом. Словно бы я конфетку у мальчика забрал.

Сам Шедловский сидел чуть поодаль, в глубоком кожаном кресле. Он молчал. За весь последний час он не проронил ни слова, лишь методично раскуривал толстую сигару, выпуская под потолок сизые кольца дыма, и внимательно, не мигая, наблюдал за нашей схваткой.

— Это не чертеж, Прохор, это… это жюльверновщина какая-то! Фантазия воспаленного разума! — Арсений брезгливо ткнул холеным пальцем с чистым ногтем в центр ватмана. — Какой еще «Царь-поезд»? Вы замахнулись на то, чтобы перевернуть все устои железных дорог Империи!

— Сенька, а ну-ка поумерься! Я тут решаю! — сказал Шедловский.

Он взял очередной чертеж. Ну да, не лучший. Но и карандаши дряные, и линейки, и чертить на столе сложнее. И все равно. Это как обидеть машину заядлого автолюбителя, где я фанат автомобилей, а мою «ласточку» вороной обозвали.

Но я посчитал нужным ответить Сеньке-Арсеньке.

— Именно так, Арсений Петрович. Перевернуть устои, пока эти устои не начали хоронить нас под собой, — ровным, глухим голосом ответил я, опираясь костяшками пальцев о край стола. — Вы на чертеж смотрите, а не на название. Название — это для газетчиков. А здесь — чистая механика.

— Механика⁈ — взвился Арсений, беря один из листов. — Вот это ваше… изобретение! Автоматическая сцепка! Зачем городить этот сложнейший стальной кулак с замком, когда веками — веками, Прохор! — поезда цепляют винтовой стяжкой на крюк? Дешево, надежно, кузнец в любой деревне выкует!

— Дешево? Веками? Это же сколько веков уже изобретению паровозов? Десять? — я шагнул ближе, нависая над Арсением.

Он посмотрел на Шедловского, ища защиты. А у меня складывалось впечатление, что это Николай Иванович дал наказ своему миньону «размотать» мои предложения. Хитро… и сам Шедловский как бы молодец, истина в последней инстанции и не выглядит идиотом в общении с… да ни с кем, если разобраться. Но одновременно и с тем, кто действительно предлагает умные вещи.

— А вы сходите в заводскую больничную палату, Арсений Петрович. Сходите, посмотрите на сцепщиков. У одного кисть в лепешку раздавлена буферами, у второго ребер нет — вагонами зажало насмерть неделю назад. Ваша «дешевая» винтовая стяжка требует, чтобы живой человек стоял между двумя надвигающимися многотонными махинами и накидывал тяжеленную петлю руками. А моя автосцепка работает на ударе. Вагоны сошлись — стальные «клыки» зашли в пазы, замок щелкнул. Всё! Человек к этому времени стоит в стороне, курит и живет дальше. Никаких разрывов поезда на уклонах, прочность на разрыв в три раза выше вашей цепи!

— Так-то да… — он вновь посмотрел на Шедловского.

Ну точно включили «адвоката дьявола». Ну и ладно. Пусть проверяют, а начальник завода окончательно убеждается в том, что я не пустозвон. Но сколько же можно? Разве не понятно, что я предлагаю гениальные решения?

Арсений заморгал, сбитый с толку моей грубой заводской правдой, но тут же уцепился за следующий чертеж.

— Допустим! Допустим, вы спасаете пальцы работяг. Но вот это⁈ — он перелистнул ватман, и голос его сорвался на фальцет. — Пневматический тормоз! Сплошная труба под всем составом! Вы в своем уме, Прохор? Воздухом тормозить тысячепудовый состав? У нас на каждые три вагона сидит тормозной кондуктор, крутит штурвал ручного тормоза по свистку машиниста!

— Да, сидит, — холодно кивнул я. — Сидит зимой, на открытой площадке, в метель. Замерзает до полусмерти. Не расслышал свисток паровоза из-за ветра — состав летит под откос. А моя система непрерывна. Воздушный насос на паровозе качает давление в магистраль. Стоит машинисту повернуть кран — давление падает, и сжатый воздух в резервуарах под каждым вагоном мгновенно, синхронно прижимает чугунные колодки к бандажам колес! По всему поезду сразу!

— А если разрыв магистрали? Если труба лопнет от тряски⁈ — не выдержал и встрял Шедловский. — Поезд останется вообще без тормозов и полетит в пропасть!

— Вы не дочитали спецификацию, — я позволил себе злую усмешку и постучал пальцем по нижней части чертежа. — Система прямого действия, но обратной логики. Если труба рвется или вагон отрывается от состава — давление в магистрали падает до нуля. И тогда распределительный клапан автоматически выпускает воздух из резервуаров прямо в тормозные цилиндры. Вагон остановится сам. Мертво. Это не просто тормоз. Это абсолютная безопасность движения.

Шедловский в кресле еле слышно хмыкнул и стряхнул пепел в массивную пепельницу. Глаза его блестели. Уже не боялся и глупым показаться.

Арсений же покраснел. Его академическая гордость была задета. Он метался взглядом по чертежам, ища, к чему бы еще придраться, чтобы уничтожить наглеца-выскочку.

— Хорошо. Но что это за бред в буксовом узле? — Сенька-Арсенька не унимался и ткнул пальцем в разрез колесной пары. — Какие-то стальные ролики вокруг оси! Зачем⁈ Там испокон веков лежит бронзовый подшипник скольжения, залитый мазутом и забитый подмазкой из пакли!

— И эта пакля загорается на скорости каждые двести верст, — отрезал я. — Осевая шейка греется, поезд останавливают, потому что букса горит ясным пламенем. Я предлагаю подшипник качения. Ролики в стальной обойме. Трение скольжения заменяется трением качения. Сопротивление движению падает в десять раз! Паровоз, который раньше тянул тридцать вагонов, с этими буксами потянет пятьдесят. И угля сожжет меньше.

— Но это невозможно изготовить с нужной точностью! — взмолился Арсений, обращаясь уже к Шедловскому. — Николай Иванович, вы только послушайте его! Автосцепки, воздушные тормоза, роликовые буксы… Да он еще и динамо-машину на ось вагона повесил, чтобы электричеством салоны освещать, вместо керосиновых ламп! Это сказки для гимназистов! Стоимость такого «Царь-поезда» будет астрономической! Ни один завод не возьмется это делать!

— И это еще не все. Еще и усиление паровой машины есть. Есть понимание железного вагона, непрерывного самовара…

— По порядку, Прохор! По порядку! — потребовал Шедловский.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Арсений тяжело дышал, с вызовом глядя на меня. Я смотрел на Шедловского.

Николай Иванович неторопливо поднялся. Он был высок, грузен, но двигался с неожиданной легкостью. Подошел к столу, отодвинул Арсения могучим плечом и склонился над ватманами.

Долго, очень долго он водил толстым указательным пальцем по линиям моих чертежей. Его лицо оставалось непроницаемым. Так казалось. Но мочки ушей покраснели, глаза горели огнем любопытства.

— Скажи мне, Прошка-Паровоз… — голос Шедловского был тихим, но рокотал, как раскаленный паровой котел. — Ты ведь понимаешь, что, если твоя автосцепка не выдержит, или этот твой воздушный тормоз откажет на уклоне под Лихой… меня отправят на каторгу. А тебя, в лучшем случае, повесят.

— Понимаю, Николай Иванович, — твердо, не отводя взгляда, ответил я. — Но если мы этого не сделаем сегодня, то завтра империя задохнется от нехватки путей. Заводы встанут, потому что старые поезда не смогут вывезти руду и уголь. Мы строим не просто поезд. Мы строим кровеносную систему для всей страны.

Шедловский медленно выпрямился. Посмотрел на опешившего Арсения, затем перевел тяжелый взгляд на меня. Губы начальника завода дрогнули в едва заметной, хищной улыбке.

— Со сцепкой мы уже решили. Делаем и другое. Тормоз…

— Николай Иванович! Но это же огромный риск! — пискнул Арсений.

— Риск — это сидеть в дерьме с винтовыми стяжками и керосиновыми лампами, пока Европа ставит рекорды скорости! — рыкнул Шедловский, нависая над инженером. — А это, — он любовно погладил синьку чертежа ладонью, — это, Арсений Петрович, будущее. И мы шагнем в него первыми. Иди, Прохор. Иди работай. И не дай бог твоя пневматика подведет — я тебя лично этой трубой и удавлю.

Я молча кивнул, сматывая чертежи. И хотя угроза начальника завода прозвучала вполне серьезно, выходя из кабинета, я едва сдерживал торжествующую улыбку. Маховик истории со скрипом, но начал раскручиваться в нужную мне сторону.

— Работать? Или мне пора бы…

— Заместо Эраста пока работай. Потом придумаем. Быстро ты растешь… того и гляди меня подсидишь, — сказал и засмеялся.

Вот только смотря на мое непроницаемое выражение лица, что я не опешил от такого фантастичного предположения, лицо начальника сменялось на задумчивое.