Калуга

19 мая 1887 года

Мальцев ушёл. Тяжелая дубовая дверь конторы глухо хлопнула за спиной промышленника, отрезая нас от заводского шума. Буквально через минуту Шедловский прислал за мной своего подопечного, практиканта Арсения.

Парень замер на пороге, моргая так, будто увидел привидение.

— Господин начальник ждёт вас… — Арсений сглотнул, сбившись с тона, и неуверенно поправился: — Тебя. Запутался уже, как к тебе обращаться.

— А ты не путайся!

— Ты? Ты меня на ты? — удивлялся Арсений.

Я молча кивнул, поправляя манжеты. Улыбнулся. Стал поправлять свой костюм. На мне была моя «парадно-боевая» форма — костюм исключительно хорошего кроя из дорогой английской шерсти. Вещь, которую в этой стране мог позволить себе только человек с очень серьезным достатком.

Признаться, меня до зубовного скрежета раздражала эта патологическая сословная спесь. Ситуация, когда промышленные магнаты и дельцы с тугими кошельками по умолчанию смотрят на тебя как на нечто грязное, немытое и не слишком разумное — просто из-за твоего статуса. А потом впадают в глупую оторопь, не понимая, как простой подмастерье главных паровозных мастерских Калуги смеет выглядеть и держать себя ровней.

Впрочем, вызов к начальству был ожидаем. Ибо никакого реального задания у меня на сегодня не оставалось. Рудольф, конечно, буркнул утром, чтобы мы «доделывали паровоз», но это было сказано скорее по инерции. Паровоз уже был полностью собран в цеху и еще час назад своим ходом, окутываясь сизым паром, величаво покатил по рельсам в малярный ангар на покраску.

Я вошел в кабинет. Здесь густо пахло табаком, чернилами и жженой бумагой.

— Садись, — глухо велел Николай Иванович.

Бывший ведущий инженер, а ныне начальник завода выглядел так, будто лично разгрузил пару вагонов с цементом. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие землистые тени. Он сидел за массивным столом, тяжело опираясь локтями на сукно.

Я опустился на венский стул с жесткой спинкой. Было бы забавно, предложи он мне сейчас кофе.

— Был бы ты не Прохором-подмастерьем, а кем-то из благородий, может, я и предложил бы тебе кофе, — словно прочитав мои мысли, с тяжелой задумчивостью произнес начальник завода. — Правда, варить мне его пока некому.

Я промолчал, спокойно выдерживая паузу. Николай Иванович вскинул на меня покрасневшие от недосыпа глаза, изучающе скользнул взглядом по дорогому лацкану моего пиджака и снова опустил тяжелый взгляд на бумаги.

— Ну, во-первых, Прохор… — он потер переносицу. — Я с боем выбил тебе десять процентов от доли патента. Чуть глотку не сорвал. Сам при этом остался в минусах. Цени… а то иш ты… Мальцев лишь пальцем поманил, а ты уже и готов к нему бежать.

— Николай Иванович, — ровным, почти ледяным тоном отозвался я. — Если мы с вами сидим здесь как деловые люди и коммерческие партнеры, то давайте обойдемся без лишнего церемониала. К чему эти жалобы? А что до Мальцева… Я к вам с уважением. Но представьте, что у вас есть изобретения, которые сделают вашу работу в разы лучше… А вам не дают работать.

Начальник завода поморщился, словно от зубной боли.

— Ну вот опять… Словечко-то какое заумное — «церемониал». Я уже даже удивляться устал, откуда ты это берешь, — он махнул рукой с въевшейся в кожу въедливой заводской сажей. — Говори, как есть. И понял я уже, что послушать тебя надо.

Наконец-то…

— Если говорить как есть, — я подался вперед, положив руки на колени, — то выходит прескверная картина. Мое изобретение, моя личная задумка, внезапно оказывается словно бы и не моей. Если с вами я был готов честно ею делиться, как и другими своими наработками, то сейчас я ясно чувствую, что вы меня предали. Да и сами при этом изрядно прогадали.

— Предали? Прогадали? — Николай Иванович невесело усмехнулся. — Да ты мне еще в ножки кланяться должен, что я тебе эти десять процентов зубами выгрыз! Ты хоть своим светлым умом понимаешь, какие это деньги в перспективе⁈ Даже если перевести только часть российских поездов на такую сцепку — это золотое дно! Это же не паровозы считать, вагонов-то на дорогах куда как больше тысяч бегает. А если еще англичане захотят нечто подобное? Мы с Мальцевым договорились жестко: патентовать будем каждую деталь, каждый принцип крепления узла…

— Николай Иванович, — жестко перебил я, не давая ему уйти в демагогию. — А что мне стоило плюнуть на все и самому податься к тем же англичанам или немцам? Искать справедливости за границей? Я приношу вам на блюдечке проект так называемого «Царь-поезда», отдаю сцепку, коих и в Англии нет, а взамен получаю отношение, будто я здесь лишний и путаюсь под ногами у серьезных господ.

Он тяжело вздохнул, упираясь взглядом в свои сцепленные в замок пальцы.

— Пойми ты свою беду, Прохор… Ты — подмастерье. Из простого, рабочего люда. Таковы правила игры. Тебя в нужные кабинеты даже на порог не пустят, какой бы на тебе костюм ни был надет. Мы и без того договорились выдать тебе сто рублей отступных прямо сейчас…

— Да есть у меня эти сто рублей, — я прервал его жестко, без пиетета. — Зарабатываю сам и еще заработаю. В Калуге сейчас нет ни одной приличной мастерской по ремонту тонкой механики. Люди несут на свалку вполне пригодные вещи, с которыми нужно лишь немного поработать руками и головой. Так что отступные мне не нужны. Ну да мы сейчас не об этом.

Я поднялся со стула, не чинясь и не испрашивая разрешения. Вконец надоело. Я понял одну простую вещь: мои посылы, мои идеи до этих людей просто не дойдут, если я продолжу гнуть спину, прятать глаза и играть по их сословным правилам. Чтобы с тобой говорили на равных, нужно стоять прямо.

— Либо мы договариваемся честно, — я оперся костяшками пальцев о край его массивного стола, нависая над начальником. — Процент Мальцеву отдаем, тут спору нет. Его вес в министерстве и покровительство нам будут совершенно не лишними, с таким человеком за спиной дело пойдет в разы быстрее. Да и заводские мощности у него подходящие…

— А если не договариваемся? — перебил Шедловский.

Он явно нервничал. Ему, барину и директору, было физически неприемлемо, что условия диктует человек в рабочей куртке, пусть и переодетый в английский твид. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Николай Иванович, — я выдержал его колючий взгляд. — Вы же не глупый человек. Учитывая, что я отдал вам лишь одно, и далеко не самое сложное изобретение из тех, что держу в голове, вы уже должны были понять: я не пустозвон и не мальчишка-фантазер. Я за свои слова отвечаю. И я головой ручаюсь, что по нашим чертежам мы сможем построить такой состав, который продадим Императорскому двору за очень, очень приличные деньги.

В кабинете повисла густая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем тяжелых напольных часов в углу. Мы «пилили» друг друга глазами. Схватка характеров, где никто не хотел моргать первым.

Но в какой-то момент Шедловский вдруг шумно выдохнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Как я понял, в эту секунду внутри него сломался какой-то барьер. Жадность промышленника и азарт инженера окончательно победили сословную спесь. Он заставил себя забыть, кем я числюсь в табелях этого общества.

— Ну давай… Давай уже свой чертов поезд! — Николай Иванович хлопнул ладонью по зеленому сукну стола, внезапно переходя на вполне добродушный тон. — Еще Арсения позовем, толковый он парень. Да и второго практиканта можно припрячь, пусть хоть кофе нам варит, раз уж на большее не сгодился!

Я чуть прищурился. Не знаю, был ли этот резкий переход хитрым ходом с его стороны, или я просто перечитал шпионских романов и жду подвоха там, где его нет, но подобная смена настроения меня слегка обескуражила. Впрочем, хватки я не ослабил.

— Тогда давайте сразу, на берегу, зафиксируем условия, — ровно произнес я. — У меня будет не менее двадцати пяти процентов — четверть пая — от всех патентов, которые родятся в этом кабинете. И такая же доля от продажи Императорского поезда.

Шадловский поперхнулся воздухом. Глаза его полезли на лоб.

— Четверть⁈ Прохор, окстись! Это же огромные деньжищи, куда больше двух тысяч рублей выйдет! Куда тебе столько? — в его голосе звучало искреннее, незамутненное буржуазное непонимание.

— Небезосновательно предполагаю, что потребности у человека из рабочей среды весьма скудные. Ты вообще осознаешь, что такое тысяча рублей одной бумагой⁈

Я не ответил. Просто стоял и ждал, глядя на него сверху вниз.

Он был по-своему прав. Лично мне хватило бы и малого. На безбедную жизнь я легко заработал бы своей механической мастерской и небольшой торговой лавкой при ней. Но за моей спиной стояла семья, которую нужно было вытягивать из нищеты. А еще… еще во мне жило жгучее желание стать если не завидным женихом для Элеоноры Рудольфовны, то, по крайней мере, человеком, чей капитал и статус заставят общество закрыть глаза на мое происхождение. Две тысячи рублей для этого — пыль.

Шедловский долго смотрел на меня, тяжело дыша, затем медленно, словно скрепляя договор кровью, произнес:

— Хорошо. Мое слово твердое, и я буду стоять на этом крепко, даже если Мальцев мне нож к горлу приставит. — Он подался вперед, упершись тяжелым взглядом в мои глаза. — Но взамен, Прохор, я должен увидеть на ватмане такое, что действительно перевернет все паровозостроение.

Впервые оказавшись в цехах и увидев воочию паровые машины, толкающие тяжелые стальные туши паровозов, я почти физически ощутил их несовершенство. Мой взгляд, привыкший к иной инженерной логике, сразу выхватил массу слабых мест: там не хватало колоссального количества вспомогательных механизмов, узлов и приспособлений, которые могли бы заставить систему работать на пределе эффективности.

— А что, если я скажу вам, Николай Иванович, — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — что мощность существующих паровозов и их паровых машин можно увеличить на сорок процентов? Без изменения габаритов котла.

Шедловский хмыкнул.

— Я скажу, что ты знатный выдумщик и сказитель русских народных сказок. И что это физически невозможно. — Он сначала снисходительно улыбнулся, но, наткнувшись на мой совершенно серьезный, холодный взгляд, мгновенно стер улыбку с лица. — Но дерзай. Продолжай удивлять.

— Сперва, — я не спешил лезть в карман, — пока я не стал доставать чертежи и показывать то, что принесет любой английской компании баснословную прибыль, а любому российскому заводу, осилившему производство, еще и мировую славу… Я попросил бы вас об одолжении. Проведите на заводе один управленческий эксперимент.

— Ну! — Шедловский нетерпеливо побарабанил пальцами по сукну. — Не томи, говори как есть! Столь условий напридумал, что одним больше… Я вот подумаю, не выгнать ли тебя взашей.

— Десятичасовой рабочий день. В который уже включены полчаса на полноценный обед.

Начальник завода откинулся в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.

— Нет, ну прав был Мальцев! Как пить дать прав! — взорвался он. — Называл же он тебя народовольцем! Или этим… как их там… марксистом-бунтовщиком!

— Да при чем здесь марксизм или народовольцы? — я досадливо поморщился. — Дело исключительно в математике и рациональности. Вы сами пройдитесь по цехам. Примерно треть всего рабочего времени мужики просто стоят. Курят в сторонке, болтают или вовсе сидят возле станков, выполнив денную норму. Больше они ничего не делают, но при этом к вечеру еле волочат ноги от усталости — потому что торчат в цеху по четырнадцать часов! Так почему бы не урезать смену, но заставить их работать интенсивнее, без перекуров? А потом, когда завод получит сверхприбыль от выросшей выработки, организовать для них рабочий клуб или избу-читальню. Да никакие марксисты с их прокламациями не приживутся на заводе, где хозяин относится к мастеровым не как к скоту, а как к людям!

Николай Иванович долго молчал, тяжело дыша и глядя на меня со смесью раздражения и какого-то странного, почти суеверного уважения.

— И вот только у меня исчезают какие-либо сомнения на твой счет, Прохор, — глухо, с расстановкой произнес он, — как ты снова делаешь всё, чтобы я начал в тебе сомневаться.

Он потер лицо широкой ладонью, собираясь с мыслями.

— Давай так. Если я сейчас действительно увижу на бумаге, что твой «Царь-поезд» — это не мальчишеская фантазия, а строго реализуемый технический проект… То мы попробуем провести твой эксперимент с графиком в одном из малых цехов. На это я полномочия имею. Но заруби себе на носу: если я пойму, что ты всё это выдумал или что эти идеи не дотягивают до уровня сцепки, то никаких поблажек больше не будет. И даже разговаривать с тобой я впредь не стану. Пойдешь обратно в цех гайки крутить.

— Меня это полностью устраивает. Потому что в своем проекте я уверен абсолютно, — я позволил себе легкую, уверенную улыбку.

И началась кропотливая, нервная работа. Да, я сильно рисковал. Довериться устному обещанию, которое Шедловский дал мне сгоряча, в пылу спора, было безумием по меркам моего времени. Однако здесь, в конце девятнадцатого века, высшее общество и крупное купечество все еще болезненно придерживались данного слова. Понятие чести еще имело вес и конвертировалось в золото. Впрочем, другого выбора у меня всё равно не было.

— Для начала предлагаю внедрить вот это, — сказал я, расстегивая пуговицу пиджака.

Я извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо, хрусткий лист плотной бумаги и развернул его на зеленом сукне стола.

— У меня в тайнике лежат полные, детальные чертежи с расчетами нагрузок. Это — лишь концептуальный набросок, чтобы вы в целом уловили суть механики. А уже потом я принесу готовые синьки с точными допусками. — Я ткнул пальцем в центр схемы. — Благодаря этому узлу паровозы смогут повысить тяговое усилие на те самые тридцать-сорок процентов. И тогда… Тогда мы сможем цеплять к ним не эти хлипкие деревянные коробки, а тяжелые, цельнометаллические вагоны. А это — принципиально иной уровень устойчивости на рельсах. И абсолютная безопасность для пассажиров.

— Любопытно… — протянул Шедловский.

Он поспешно нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе и буквально впялился в чертеж, близоруко щурясь. Всего лишь один листок бумаги. Но такой, который при грамотном подходе способен принести своим владельцам ворох других бумаг — с разными номиналами, но неизменно хрустящих, с вензелями Государственного банка.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Почти всю смену, забыв о времени и обеде, мы провели в кабинете Николая Ивановича, склонившись над ватманами. Мы чертили, спорили до хрипоты, перечеркивали неудачные узлы, тут же прикидывая технологию сборки. Это было не просто познавательно — для меня это стало настоящим глотком свежего воздуха.

Я снова окунулся в ту самую стихию инженерного творчества, которая составляла основу моей прошлой жизни. Я снова чувствовал ту забытую уверенность в том, что мои идеи действительно нужны. Как когда-то, в далеком (или, вернее, будущем) Советском Союзе, я верил, что мое рационализаторское предложение будет внедрено в производство и поможет стране шагнуть вперед.

Да, я прекрасно понимал, что по сути своей я плагиатчик. Что я бесцеремонно краду чужие идеи из своего времени. Но совесть молчала. Если в этом времени нет патента на то, что я предлагаю — значит, нечего и рефлексировать. Скорее всего, я просто опередил историю на десяток-другой лет. Украл хлеб у тех изобретателей, которые в самом начале грядущего двадцатого века должны были своими потом и кровью внедрять эти новшества. Пожалуй, исключение составляла лишь одна, до смешного простая деталь.

— А вот это — самое примитивное из того, что у меня есть. Но если мы это запатентуем, к нам несомненно потекут большие деньги от каждой железной дороги в Империи, — усмехнувшись, заявил я часом ранее в кабинете начальника.

Я даже не стал ничего чертить. Просто сложил лист бумаги гармошкой и наглядно показал принцип действия, объясняя задумку на пальцах. Речь шла о вагонной подножке.

Проблема была на виду. Сейчас лестницы вагонов делались сплошь деревянными и статичными. Они уродливо торчали наружу, цепляя габарит. За один только сезон службы, а то и дважды, их приходилось менять — дерево рассыхалось, трескалось от вибраций и гнило. А зимой начинался настоящий ад: влага, лед, снежные заносы, по которым порой буквально «шерстил» поезд. Ступени обмерзали, превращаясь в скользкие ловушки, добавляя травматизма и без того не самому безопасному виду транспорта.

— Решение очень простое, Николай Иванович. Лестницу нужно сделать откидной. Собирать ступеньки в металлический короб под вагоном на шарнирах, — я с улыбкой захлопнул свою бумажную «гармошку».

По правде сказать, я помнил по хроникам и старым фильмам, что статичные ступеньки на многих вагонах оставались бедой еще в революцию и в первые десятилетия Советской власти. Когда именно их начали массово менять на ту удобную откидную конструкцию, которую знает любой пассажир поезда в моем родном XXI веке, я точно не знал. В мою послевоенную бытность они уже как-то существовали повсеместно.

Шедловский долго крутил в руках смятый листок, затем поднял на меня ошеломленный взгляд.

— Гениально… Уникальное же изобретение в своей простоте! И ведь такие, ну или почти такие, уже на каретах есть, почему в поезда не ставили? — выдохнул он. — Легкая конструкция из стали, аэродинамическое сопротивление снижается, а главное — никакого обледенения и травм на станциях…

В тот момент Николай Иванович смотрел на меня с таким искренним, глубоким уважением, что я был уверен: будь у меня на руках диплом инженера или хотя бы десяток лишних лет за плечами, он не задумываясь сделал бы меня техническим директором всего калужского завода. Но ничего, еще не вечер.

Впереди у нас «Царь-поезд». Состав, который я напичкаю такими революционными новшествами, что он вошел бы в Книгу рекордов, существуй она в этом времени. И за этот триумф я получу всё, что мне причитается. И должность, и деньги, и признание.

Я шел к дому по вымощенной булыжником улице, и странное, сосущее под ложечкой предчувствие беды начинало меня одолевать. Чтобы отогнать эту беспричинную тревогу, я старался думать о чем-то отвлеченном и приятном. Фантазировал на тему того, как бы ловчее провернуть одну изящную комбинацию: подвести к нашему заводскому руководству кого-нибудь из «иностранцев» — лучше всего солидного германца или чопорного англичанина — чтобы те прилюдно предложили мне переехать на работу в Европу.

Суть была проста: проделать с местными воротилами примерно то же самое, что я сегодня провернул с Шедловским, но уже на международном уровне. Достаточно ведь показать Мальцеву и компании, насколько я ценный кадр и что меня вот-вот уведут за границу. Тогда российские промышленники сразу начнут шевелиться, станут ценить, уважать, да и платить будут не в пример щедрее, лишь бы удержать самородка.

Я шагал сквозь сизые вечерние сумерки и размышлял о том, что организовать подобный спектакль мне ничего особого не стоит. Названия парочки реальных машиностроительных предприятий из Англии я знаю. Найти какого-нибудь ушлого студента или обедневшего актера, который сносно, без рязанского акцента, говорит по-английски — не такая уж проблема. Оставалось бы только приодеть этого товарища в хороший твид и пустить слух, что он приехал на завод для обмена опытом, а потом вдруг «случайно» узнал обо мне и теперь просит руководство выкупить мой контракт. Скажем, за тысячу рублей отступных.

Я шел и невольно улыбался своей дерзости, хотя внутри почему-то нарастало глухое напряжение. Воздух казался тяжелым, от беспричинной злости хотелось сжать кулаки и перейти на бег.

В ноздри вдруг ударил едкий, кислый запах гари.

Я резко вынырнул из-за знакомого поворота на свою улицу и замер, как от удара под дых.

Сомнений не оставалось: полыхал мой дом.

— Твою мать! — хрипло выкрикнул я, срываясь с места и переходя на отчаянный, быстрый бег.

Багровые отсветы хищно плясали на соседних заборах, треск горящего дерева заглушал все остальные звуки. В темное небо летели тучи рыжих искр. И уже по тому густому, черному дыму, что жирными клубами валил из-под рухнувшей крыши, было кристально ясно: спасать там, внутри, уже нечего. Огонь сожрал всё.

Идеальное завершение тяжелого дня. Теперь я еще и бездомный…