Калуга

19 мая 1887 года

Я не отрывал взгляда от свежевырытой могильной ямы. Там, у самого края, возвышался Буримов — зять покойного. Он толкал свою последнюю, надрывную речь перед закрытым гробом тестя.

Толпа вокруг отзывалась глухим, жалобным гулом. Женщины утирали носы платками. Буримов играл безупречно: голос дрожал, в глазах стояли искренние слёзы. Он вещал о том, что Фатьянов был ему как родной отец. Бил себя в грудь, каялся перед почтенной публикой, что не уберёг, не досмотрел. Клялся памятью и любовью к своей безутешной молодой жене, что найдет убийц и все виновные понесут страшную кару.

Только что, пробираясь сквозь толпу, я рассуждал о том, что в Калуге нет великих актеров? Я ошибался. Главный лицедей, гениальный клоун с руками по локоть в крови, прямо сейчас стоял передо мной у края могилы.

Я чуть отклонился назад, не поворачивая головы.

— Глаз с него не спускать, — едва слышно, одними губами бросил я стоявшему за плечом Игнату. — Самим близко не лезть. Сулите деньги прислуге, дворникам, извозчикам. Платите за всё: с кем он спит, с кем пьет, куда ездит, кому пишет.

— Сделаем, — так же тихо отозвался Игнат.

— Но слушай меня внимательно, — мой голос стал жестче. — Если хоть кто-нибудь из мальчишек нашей дружины пострадает — я с тебя лично спрошу. Близко не подходить. Прикрывать друг друга. Если что-то пойдет не так — бейте из пращей. Пращу осваивают?

— Да, хлопцы уже сносно метают камни, — коротко кивнул мой зам.

— Вот и хорошо. Это сейчас единственное оружие, что нам по росту. Из пращи, если только в висок булыжником не угодить, человека не убьешь, но оглушить и сбежать хватит. Запомни и вбей им в головы: перво-наперво — всегда убегать! Героизм мне не нужен. И гоняй ребят каждое утро. Если я приду за городскую околицу и не увижу, как вы до седьмого пота тренируетесь…

— Да будет тебе меня стращать, — сухо, с едва уловимой обидой перебил Игнат. — Всё мы делаем как нужно. Будто не понимаем, куда лезем. Не дети малые. Каждый знает, на что идёт.

Я замолчал, глядя, как комья сырой земли полетели на крышку фатьяновского гроба.

Игнат был прав. Прав, возможно, во всём. Эти пацаны, выросшие на жестоких улицах, давно уже мыслили не как дети. Они прекрасно понимали, чем грозит слежка за таким хищником, как Буримов. Они осознавали риск.

Но я… я не мог с этим смириться. Мой внутренний предохранитель кричал о том, что мальчишки могут лечь в землю из-за моих амбиций и моей игры. Будь у меня в подчинении взрослые, битые жизнью мужики, я бы даже не поморщился, отправляя их в дозор. Но это были пацаны.

Холодный ветерок скользнул по кладбищу, заставив меня поежиться. В этот момент я с кристальной, пугающей ясностью осознал еще одну вещь: мне отчаянно нужна «крыша». Настоящее, серьезное покровительство в верхах.

Я смотрел на рыдающего Буримова и понимал, какой исполинской фигурой он становится прямо в эту секунду. У убитого Фатьянова не было других наследников, кроме дочери. А значит, всё его огромное состояние, все мануфактуры, склады, долговые расписки, связи и активы — вся эта империя теперь целиком и полностью переходит в руки зятя. Из простого управляющего Буримов только что превратился в неофициального хозяина города. И если он узнает, что я копаю под него, он раздавит меня и моих мальчишек так же легко, как сапог давит гнилой орех.

Я наблюдал за тем, как усердно работают лопатами могильщики, и в голове моей складывалась предельно циничная арифметика.

Даже если местное полицейское управление или жандармы каким-то чудом нащупают ниточку, ведущую к Буримову… даже если найдутся свидетели или всплывут связи с московскими гастролёрами — это уже не будет иметь никакого значения. У Буримова теперь сосредоточены такие капиталы, что он сможет не просто откупиться от следствия. Он сможет купить весь город с потрохами. Каждого чиновника, каждого пристава, каждого судью. Он завалит их ассигнациями так плотно, что они сами принесут ему извинения за беспокойство и с поклоном закроют дело за недостаточностью улик. Против таких денег калужский закон бессилен — он просто захлебнется в золоте.

Действовать в лоб было самоубийством. Пойти к приставу и выложить всё, что нарыл Митроха? Меня засмеют в лучшем случае, а в худшем — тихо прирежут в камере до утра, списав на бунт арестантов.

Значит, играть нужно тоньше. И куда грязнее.

Буримов хочет быть уважаемым человеком? Хочет стать новым отцом города, переняв славу своего тестя? Отлично. Моя задача сделать так, чтобы каждое его появление в обществе сопровождалось шепотком за спиной. Чтобы каждый рубль, который он попытается вложить или пожертвовать, пах мертвечиной.

Нужно не просто найти доказательства его вины. Нужно сделать так, чтобы вся Калуга, от последнего нищего на паперти до губернатора, знала, какая именно тварь сегодня унаследовала империю Фатьянова. Если я не могу посадить его по закону, я должен организовать ему такой суд толпы, такую травлю слухами, чтобы его деньги превратились в проклятие. Чтобы с ним отказывались вести дела не из страха перед полицией, а из брезгливости и страха за собственную репутацию.

— Игнат, — я не отрывал взгляда от холмика свежей земли, на который уже начали возлагать венки. — Планы меняются. Слежка — это только половина дела.

— А вторая половина? — насторожился тот.

— Будем пускать по городу душок. Митроха умеет не только слушать, верно? Пусть он и другие начнут шептать. В трактирах, на рынках, у церквей. Аккуратно. Вроде как: «А не странно ли, что купец преставился аккурат когда зятю кредиторы горло сжали?» или «Говорят, москвичи-то, что крутились тут, на буримовских хлебах сидели».

Такие нарративы: гони прочь столичных от нашего хлеба; убийца и совратитель девок; расхититель тестевого капитала. Вот что я хотел распространить по городу.

— Опасно, — процедил Игнат. — За слухи спросить могут.— Если пустить их грамотно — концов не найдут. Город должен начать сомневаться. Сомнение, Игнат, работает лучше динамита. Оно разъедает изнутри.

Я последний раз посмотрел на Буримова. Он как раз принимал соболезнования от какого-то важного чина в мундире, скорбно опустив голову.

«Наслаждайся своим триумфом, скотина, — подумал я, разворачиваясь и уходя прочь от могилы, увлекая за собой своих людей. — Твой тесть строил эту империю десятилетиями. А я сделаю всё, чтобы она сгорела под твоими ногами за пару месяцев».

* * *

Калуга. Главные паровозные мастерские.

21 мая 1887 года.

Работа на территории кипела с яростным, почти первобытным азартом. Я мотался как заведенный между цехами, успевал отдавать команды во дворе и с замиранием сердца смотрел, как рабочие бережно отмывают от производственной копоти и пыли два новеньких, только что вышедших из сборочного цеха паровоза. Их мощные, блестящие бока источали жар. Глядя на этих стальных исполинов, я чувствовал, как грудь распирает от искренней радости. Пожалуй, в эти минуты я был по-настоящему, безоговорочно счастлив.

В какой-то момент я вдруг поймал себя на неожиданной мысли: в этой суете, насквозь пропахшей машинным маслом и угольной гарью, я почти перестал думать об Элеоноре. Хотя, стоп. Если я прямо сейчас думаю о том, что не думаю о ней, не означает ли это совершенно обратного? От этих философски-тавтологических головоломок в голове только лишний раз зашумело, и я поспешил выкинуть девичий силуэт из мыслей, с облегчением возвращаясь к суровой заводской реальности.

— А с этим-то добром что делать? Куда его волочь? — раздался над ухом густой бас.

Я обернулся. Дюжий мастеровой Степан, почесывая затылок, с откровенно непонимающим, почти детским выражением на широком лице пялился на меня. Он и двое его товарищей застыли перед колоссальной, бесформенной горой металлического лома. Сюда, по моему жесткому приказу, согнали весь ржавый хлам, обрезки и бракованные детали, десятилетиями валявшиеся по углам завода. Зрелище было грандиозным и удручающим одновременно.

— Соорудим крепкий навес прямо возле склада. Туда всё это железо и перетаскаем, чтобы под дождем не гнило, — немного пораскинув мозгами, скомандовал я. — Позже отсортируем. Глядишь, получится с немалой выгодой продать этот лом в литейные цеха соседнего Людиновского завода. Нечего добру пропадать, пустят в переплавку — металл нам еще послужит.

Отдавая эти распоряжения, я словно с головой окунулся в свою прошлую, давно отгоревшую жизнь. Жизнь, где я точно так же гонял подчиненных, поднимал народ на субботники и штурмовал горы производственного мусора. Моя натура просто физически не выносила бардака. Меня едва ли не до тошноты выворачивало, когда я видел захламленную территорию или откровенно свинское, неубранное рабочее место. Зато сейчас я сладостно предвкушал: дайте мне еще совсем немного времени, и наши Главные паровозные мастерские заблестят так, что хоть столичную инспекцию принимай.

— Да етить твою мать, криворукий! — раскатисто, с оттяжкой выругался старый дед Матвей.

Я резко обернулся на шум. Щуплый ученик Ульян, надрываясь, тащил из цеха тяжеленные деревянные носилки, с верхом груженные промасленной ветошью, стружкой и грязью. На скользкой земле его нога поехала, он нелепо взмахнул руками и рухнул на колени. Часть зловонного мусора вместе с жижей смачно обрушилась прямо на сапоги и штаны его напарника. Я напрягся, ожидая потасовки. Но напарник лишь хмуро отряхнулся, без лишних причитаний и мата потопал обратно в цех, принес совковую лопату, молча сгреб рассыпавшееся обратно на деревянный щит, и они вдвоем потащили груз дальше.

Тащили они его в самый дальний закуток завода, скрытый за глухой кирпичной стеной. Там, по моему распоряжению, вырыли огромную, глубокую яму — настоящий котлован. Туда мы безжалостно сваливали весь тот откровенный мусор, который уже не представлял абсолютно никакой коммерческой или производственной ценности. Мусоровозов, свалок и экологических инспекторов в этом времени, к счастью, не существовало, равно как и не было смысла копить отходы на территории. Правило простое: сбросил, утрамбовал, сверху щедро присыпал земелькой — и концы в воду, словно ничего и не было.

И ведь что удивительно: люди меня слушались. Взрослые, тертые жизнью мужики подходили ко мне за советом и ждали указаний. Я прекрасно осознавал, что не последнюю, а может, и главную роль в этом послушании сыграл авторитет Скорохода. И дело тут вовсе не в том, что он такой уж кристально хороший или порядочный человек. Скорее наоборот. Этот хитрый лис предпочитал оставаться в уютной тени, словно невидимый глубоководный осьминог, который своими цепкими щупальцами незаметно направляет и контролирует всё зарождающееся рабочее движение на заводе.

Но тут еще посмотрим, чья возьмет. Пока он отсиживается в тени, я на виду. Я активничаю, мелькаю перед глазами, проявляю жесткость и лидерские качества. Неужели этот «осьминог» не понимает простейшей истины? Стоит рабочему люду только раз свыкнуться с мыслью, что они могут и должны подчиняться мне — на вид хоть и подростку, но за счет мышечной массы и наглости выглядящему как вполне дюжий, сформировавшийся парень, — и пути назад уже не будет. Они по инерции станут подчиняться мне во всём. Главное сейчас — не спугнуть удачу. Продолжать грамотно, шаг за шагом пробиваться наверх, действуя умом, а не толкаясь локтями и не шагая по чужим головам раньше времени.

Вот сейчас закончим генеральную уборку, умоюсь от сажи, и, пожалуй, прямо сегодня нанесу визит в кабинет начальника завода. Пора брать быка за рога. Я ведь уже доподлинно знал, что Николай Иванович наконец-то провел ходовые испытания моей конструкции вагонной сцепки. И меня крайне настораживало его поведение. Испытания прошли, а он со мной даже словом не обмолвился. Не вызвал к себе, не прислал посыльного. Эта глухая тишина нервировала.

А между тем, в прошлую нашу встречу я не просто делал прозрачные намеки. Я говорил ему прямо, глядя в глаза: эта автоматическая сцепка — всего лишь проба пера, незначительное усовершенствование. Игрушка, требующая лишь элементарной логики, а не революционного прорыва. Но в моей голове уже созрели чертежи таких изобретений, реализация которых навсегда изменит правила игры. Изобретений, способных поставить наши локомотивы в авангарде всей мировой промышленности. И Николаю Ивановичу лучше выслушать меня сейчас, пока я не решил отнести свои идеи кому-нибудь другому.

Наверняка первоначально мои амбициозные заявления звучали для начальника как откровенная сказка, наглая мальчишеская бравада. Но если первое изобретение — та самая вагонная сцепка — уже успешно подтвердило свою работоспособность на ходовых испытаниях, то почему бы не выстрелить второму? А там, глядишь, и третьему. Мало ли как бывает в жизни? Может, в моем лице Российская империя действительно получила эдакий гибрид Ломоносова, Нартова и Кулибина в одном флаконе. Звучит самонадеянно, конечно, но скромность на заводе — прямой путь к прозябанию за гроши.

Два долгих, изматывающих часа нам понадобилось на то, чтобы выгрести и убрать весь этот многолетний металлический и древесный срач. Ох, и злились же консервативные цеховые мастера! Плевались, крыли меня матом сквозь зубы, бегали жаловаться в контору к ведущему инженеру. Но, к моему искреннему огорчению (а для мастеров — к великой досаде), самого Николая Ивановича сегодня с утра на месте не оказалось.

Вместо него на хозяйстве остался его молодой заместитель — то ли практикант, то ли мальчик на побегушках — Арсений Семенович. Этот щуплый юноша носился по двору с выпученными от ужаса глазами, смешно размахивал руками и тонко пищал, пытаясь остановить уборочную вакханалию. Естественно, его никто не слушал. Человек он был, хоть и наделенный формальной властью, но слишком молодой, мягкотелый и катастрофически неуверенный в себе. Работяги таких чувствуют за версту.

— Арсений Семенович, если мне не изменяет память? — вкрадчиво обратился я к нему, когда мне наконец удалось поймать его на противоходе. Я просто шагнул ему наперерез, загородив дорогу своей широкой грудью. А то парень разогнался так, что ни один курьерский паровоз за ним бы не поспел.

Он резко затормозил, едва не впечатавшись в меня носом.

— Да… да что же вы, Прохор, здесь учудили⁈ — срываясь на фальцет, запричитал молодой человек, нервно теребя пуговицу на своем щегольском сюртуке. — Вы хоть понимаете, что после этого самоуправства Николай Иванович будет в ярости? Он будет не просто зол, вы же не знаете его! Он страшен в гневе! И мне… мне же из-за вас шею намылят!

— Весьма возможно, — невозмутимо, с легкой полуулыбкой согласился я, глядя на него сверху вниз. — Ну тогда сделайте милость, Арсений Семенович, объясните мне: а что, собственно, плохого случилось прямо сейчас?

— Как что⁈ — он аж задохнулся от возмущения и отчаяния. — Вы же до сих пор даже не приступили к своей основной работе! У вас есть прямое производственное задание! Вчера поступили новые кулисы, их нужно срочно довести до ума, подогнать, причем как можно быстрее! Сроки горят! До сдачи остается всего две недели, а у нас еще девять паровозов в цехе в разобранном виде стоят! — парень откровенно паниковал, на его лбу выступила испарина.

— А я вот вижу картину совершенно иначе, Арсений Семенович, — я понизил голос, заговорив доверительно, почти по-отечески, хотя был сильно младше его по паспорту. — Я вижу, что вы, как ответственный и дальновидный руководитель, оставшись сегодня за старшего, обозрели вверенную вам территорию. Увидели то возмутительное безобразие и антисанитарию, что здесь творились, и волевым решением приказали произвести генеральную уборку. Тем более, сами подумайте: негоже, чтобы подобная вопиющая бесхозяйственность бросилась в глаза во время грядущего визита нового губернатора в Главные мастерские. Вы ведь слышали о проверке? Так вот, запомните золотое правило: если не можете остановить стихию — возглавьте ее.

Заместитель безнадежно поник головой.

— Да разве ж я не пытался их остановить? Пытался… Да только все мастера ссылаются на тебя, Прохор. Говорят — ты велел.

Внезапно парень осекся. Его взгляд изменился: из панического он стал цепким и изучающим. Арсений медленно скользнул по мне глазами с головы до пят.

— И кто ты вообще такой, а? — вдруг с неподдельной обидой в голосе спросил он. — Я, инженер, чиновник, не могу себе позволить носить такие дорогие наряды, как ты!

Я слегка опешил и критично оглядел себя. На мне была обычная рабочая одежда. Да, поверх был повязан плотный фартук. Да, роба была не из дешевой мешковины, а пошита на заказ у хорошего портного Исхакова, сидела по фигуре и была пока еще чистой. Но это же просто спецодежда!

— Бросьте придуряться, — отмахнулся Арсений, заметив мое недоумение. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду ту одежду, в которой вы изволите являться на завод по утрам и в которую переодеваетесь, когда смена заканчивается! Вы одеваетесь так, словно вы сам начальник завода или член правления!

— Насколько мне не изменяет знание законов, жестко одеваться согласно своему сословию было отменено еще покойным императором Александром Первым, — я иронично приподнял бровь. — Или я пропустил какой-то указ?

— Ну вот, опять! — в сердцах всплеснул руками молодой инженер. — Еще и рассуждает про законодательство Павла Петровича да про благословенного Александра! Вы же не из благородных, вы даже гимназии не оканчивали! Я бы вас там точно запомнил!

Не найдя, что еще добавить, Арсений Семенович лишь обреченно махнул рукой и снова куда-то понесся по двору. Куда? Зачем? Непонятно.

Глядя ему вслед, я мысленно поставил диагноз. Возможно, как чертежник и технарь он был вполне хорош. Скорее всего, так оно и было, ведь именно этот парень и его товарищ переносили мои наброски сцепки на чистовые ватманы и выдавали задания на фрезерные станки. Инженерная база в нем была. Но вот как администратор, организатор производственного процесса или начальствующая особа — тут Арсений не лез ни в какие ворота. Суетливый кисель.

Мои философские размышления прервал громкий скрежет.

— Эй! Куда ты это потащил, дурья твоя башка⁈ — рявкнул я на весь двор, срываясь с места.

Я увидел, как один из здоровенных работяг, закряхтев, взвалил на плечо тяжеленную, ржавую чугунную трубу. И тащил он ее прямиком в сторону мусорного котлована, волоча задний конец по земле. При этом этот идиот шагал прямо по тому самому участку, который только что был с любовью выглажен граблями — я планировал разбить там аккуратные клумбы под цветы! Теперь же работяга не только безжалостно топтал взрыхленную землю пудовыми сапогами, но и прорезал концом чугунной трубы глубокую, уродливую борозду через весь расчищенный квадрат.

Мой внутренний перфекционист взвыл, и я бросился спасать плоды своих трудов.

— Прохор! А ну иди сюда! — услышал я голос начальника завода.

Ну вот… а я его искал. На ловца и зверь бежит. Но кто из нас ловец, а кто зверь предстоит еще узнать.