Калуга

17 мая 1887 года

Дверь в нужный кабинет была приоткрыта.

— Как же я рад, Элеонора Рудольфовна, что застал вас здесь, на рабочем месте, — негромко произнес я, переступая порог.

Девушка, сидевшая за столом над стопкой тетрадей, вскинула голову.

— Ты⁈ — она резко выдохнула, и карандаш с легким стуком выскользнул из ее пальцев. Красотка явно опешила. Ее распахнутые глаза скользнули по моей фигуре сверху вниз. — Вы?.. Прохор… Но как такое возможно? В таком костюме… и с такой прической…

Она была совершенно сбита с толку моей трансформацией. Перед ней стоял не уличный оборванец, а молодой, уверенный в себе и весьма обеспеченный человек. Да, часов не было. На на них такие драконовские цены… Впрочем, это ведь не помешало мне, как впрочем и многие делают, продеть серебряную цепочку в кармашек, мол, часики там. Порой понты дороже денег. И я теперь видел, что, к сожалению, это так. Хотел эпатировать девушку? Нате, получите под роспись.

— Элеонора Рудольфовна, — я шагнул в кабинет, прикрыв за собой дверь. — Что должно произойти, чтобы вы, наконец, перестали искать причины и увидели во мне того, кто имеет полное право с вами разговаривать на равных?

Она вспыхнула. На ее бледных щеках проступил яркий, очаровательный румянец возмущения.

— Ну, знаете… Это просто возмутительно, Прохор! Очень-то тебе было важно мое мнение, когда ты меня… да еще прямо там… при людях! — она запнулась, не решаясь произнести это вслух, и судорожно поправила воротничок блузки.

— Не было там никаких людей, — спокойно и твердо отрезал я, не сводя с нее взгляда. — Была лишь искра, которая пробежала между нами. Если бы это было не так, вы бы прямо сейчас вызвали вахтера и вышвырнули меня прочь. А я бы развернулся, ушел из вашей жизни навсегда и больше никогда бы вас не потревожил. Ибо навязываться там, где мне не рады, я не в привычке. Есть, знаете ли, гордость.

— И откуда она берется?

— Из сердца, где вы поселились по соседству с гордостью.

Я сделал еще один медленный шаг к ее столу.

— Но я вам симпатичен. Более того, я смею полагать, что с моей стороны имеет место быть та самая первая юношеская влюбленность, которая имеет все шансы перерасти в серьезнейшее, глубокое чувство. И, как видите, я предельно с вами откровенен.

— Хам! — выдохнула Элеонора, вскакивая со стула. В ее глазах блестело смятение. — Ну кто же так признается⁈ О Господи… А еще стихи мне читал!

Ее грудь вздымалась от возмущения, но я видел — уже не просто интуитивно чувствовал, а точно знал — я ей безумно нравлюсь. Будь это иначе, она бы прямо сейчас выхватила эту шикарную розу из моих рук и отхлестала бы меня бутоном по щекам, раздирая кожу злыми шипами. Но она лишь нервно комкала в пальцах кружевной платочек.

Запретный плод сладкий? Я не такой, как все? Потому уже интересен? Всякое может быть, как и сложная в понимании человека химия между мужчиной и женщиной, которая часто не «потому что», а «вопреки».

— Элла… — негромко позвал я, сокращая расстояние между нами.

Стоящая у стола девушка инстинктивно попятилась назад, пока не уперлась поясницей в край парты. Она смотрела на меня широко распахнутыми, почти молящими глазами. Весь ее вид кричал: «Остановись!» Но это была не та мольба, которой следует подчиняться. Это был не страх, а отчаянный крик женского рацио, предчувствующего, как оно прямо сейчас уступает место захлестывающим эмоциям и страсти.

— Элла, — я остановился в полушаге от нее, глядя прямо в ее потемневшие глаза. — Я думаю о тебе, не переставая. Ты же просвещенная, умная девушка. Ты знаешь: нет людей изначально плохих — есть те, кто не получил должного воспитания и образования. Можешь ли ты сказать подобное обо мне? Нет.

Я протянул руку и аккуратно положил розу на стол, рядом с ее ладонью. — Могу ли я заработать достаточно денег, чтобы моя женщина ни в чем не нуждалась? Безусловно. И при этом я искренне считаю, что даже при обеспеченном муже ты могла бы — и должна была бы! — продолжать заниматься тем делом, которое по-настоящему любишь. Например, учить детей.

Я чуть склонился к ней, ловя тонкий аромат ее духов. — Так что же должно нас останавливать?

Я наступал нагло, не давая ей опомниться. Она отступала шаг за шагом, пока не уткнулась поясницей в край учительского стола. Ей пришлось отклониться назад, опираясь ладонями о столешницу, и она оказалась почти лежащей на ней. А я навис сверху, наглухо отрезая все пути к бегству.

Элеонора не сразу поняла, что ее паническое отступление привело именно к такому — невероятно компрометирующему и тесному — положению наших тел.

Я не мог устоять. Да и не было в этом никакого смысла — зачем я тогда вообще сюда приходил? Я наклонился и жадно поцеловал ее.

Сначала она отбивалась. Ее ладошки уперлись мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, она издала глухой, протестующий звук. Но мои руки, налитые уличной силой, обхватили ее талию. Я сдерживал ее сопротивление настолько бережно и мягко, насколько это было вообще возможно, просто не давая этой испуганной птичке выпорхнуть из моих объятий.

А затем произошло чудо. Она сдалась. Ее напряженное тело вдруг обмякло, руки, только что толкавшие меня, скользнули вверх по моим плечам и крепко обвили за шею. Теперь уже не я брал ее губы силой — она сама отчаянно и горячо отвечала на поцелуй, прижимаясь ко мне.

Кровь ударила в голову. Моя ладонь медленно скользнула вниз по изгибу ее платья, но тут рассудок окатил меня ледяной водой: «Стоп. Это перебор». Не здесь и не сейчас. Всему свое время, и я постараюсь не опоздать.

Я только начал нехотя отстраняться, как за спиной скрипнула ручка. Дверь кабинета резко распахнулась. На пороге застыл молодой парень, вчерашний гимназист.

— Элеонора Рудольфовна?.. — пискнул он, уставившись на нас расширенными от ужаса глазами. Секундное оцепенение, затем он судорожно захлопнул дверь, и в коридоре загрохотали его панические шаги.

Элла отскочила от меня как ошпаренная. Она ударила меня обеими ладонями в грудь с такой неженской, отчаянной силой, что я пошатнулся и едва не полетел на пол.

— Что случилось? — я быстро восстановил равновесие. — Кто это такой? Почему ты так побледнела?

— Это… это какое-то наваждение! Проклятие! — Элеонора отступила к доске, тяжело дыша. Ее щеки пылали, она дрожащими руками пыталась поправить растрепавшуюся прическу. — Такого быть не должно! Не может быть! Зачем ты вообще свалился на мою голову⁈ У меня всё было расписано, всё было понятно — что меня ждет, как мне жить дальше… А теперь ты… Я теперь вообще ничего не знаю!

Она схватилась за виски.

— Алексей Петрович… этот гимназист, он же всё видел! Он всё расскажет Аркадию! Боже мой… Аркадий — страшный человек! Он всё узнает! А батюшка… батюшка же в ярость придет! Я падшая женщина.

«Ну допустим пока еще, скорее всего, не женщина,» — подумал я, но предусмотрительно стиснул зубы, чтобы не ляпнуть эдакое.

— Насчет того, что твой батюшка осерчает — это мы решим, — спокойно, чеканя слова, ответил я. — У твоего отца, уж прости за прямоту, есть передо мной должок. Что же касается Аркадия и того, что он самый страшный человек в Калуге… Знаешь, Элла, у меня порой создается впечатление, что в этом городе проживают исключительно «страшные люди». Меня каждый день кто-нибудь пытается напугать. Но, как видишь, я стою перед тобой. Живой, умытый, причесанный в дорогой костюм одетый. Продолжаю читать книжки, зарабатывать деньги и любить тебя. Так что не надо пугать меня ни Аркадием, ни кем-либо еще. А если он сунется, я сделаю так…

— Что⁈ — она нервно рассмеялась, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. — Что ты сделаешь? Убьешь его на дуэли? Тогда на Сахалин отправят по этапу. Умрешь сам? Как Ромео и Джульетта? Или ты, уличный босяк, даже не знаешь этой пьесы Шекспира⁈

Я усмехнулся, сделав шаг к ней:

— Я ли не знаю? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» Может, я и не процитирую ее целиком прямо сейчас, но обещаю: я обязательно почитаю тебе Шекспира. Когда мы будем абсолютно одни. И будем так же страстно целоваться, как минуту назад.

— Хлясь!

Звонкая, жгучая пощечина прилетела мне точно по наглой физиономии. Моя голова мотнулась в сторону, а на щеке моментально расцвел красный след от ее тонких пальцев.

Я не дрогнул. Лишь медленно расплылся в улыбке. Пощечина была звонкой, хлесткой, но явно не в полную силу. В ней не было обжигающей ненависти. Это был удар женской растерянности — отчаянный жест той, что уже полыхает огнем страсти и, возможно, даже любви, но панически не понимает, что с этим делать.

— А теперь уходи… Я тебя очень прошу. Пожалуйста, уйди! — сбивчиво прошептала она, отворачиваясь.

— Уйду. Если ты пообещаешь, что придешь ко мне в номера «Астории», — спокойно произнес я.

— Хлясь!

Вторая пощечина прилетела незамедлительно. На этот раз по другой щеке и куда злее.

— Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что ты не такая, да и я не из тех, кто ищет дешевых интрижек, — я мягко, но непреклонно перехватил ее запястье, не давая нанести третий удар, и заглянул прямо в глаза. — Но я хочу с тобой разговаривать. Читать тебе стихи. Спорить! К слову, я докажу тебе, что Шекспир украл некоторые сюжеты своих пьес. Но где мы можем об этом поговорить? Где⁈ В городском парке? Возле фонтана? Там сплетен будет еще больше. Я могу прийти в твой дом — поверь, у меня хватит рычагов, чтобы договориться с твоим отцом. Но что это будут за посиделки? Чинное чаепитие, где мы даже посмотреть друг на друга так страстно, как смотрели только что, не сможем.

Я отпустил ее руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Я не зову тебя к пошлости, Элла. Я зову тебя туда, где мы сможем побыть без свидетелей. Где я смогу просто смотреть на тебя. Я не могу наговориться с тобой. Ты — единственный человек в этом проклятом городе, с кем я вообще хочу говорить.

Я плел словесную вязь, вкладывая в нее всю свою искренность и напор. Правду говорят: женщина любит ушами. Но дело тут не в банальной лести. Природа женщины такова, что она сомневается гораздо чаще и глубже мужчины. И если она уже испытывает к молодому человеку симпатию, ей страшно сделать шаг. Ее нужно убедить. Своим голосом, своей уверенностью мужчина должен доказать ей, что ее выбор правилен. Что она всё делает так, как нужно. Для этого эволюция и создала женский слух и мужской речевой аппарат.

Через десять минут я выходил из здания школы.

Выходил? Нет, я буквально летел. Мне стоило колоссальных, титанических усилий заставить себя идти размеренным шагом, а не скакать по ступеням крыльца. Больше всего на свете мне хотелось прямо сейчас подпрыгнуть, дотянуться и хлопнуть ладонью по стеклянной колбе электрической лампы, что, как великое сокровище, висела над входом. А вырвавшись на улицу, мне пришлось до боли стиснуть челюсти, чтобы не заорать во всё горло от переполняющего меня восторга.

Я не хотел душить в себе это щенячье, искристое чувство. Моя прежняя, стариковская сущность, запертая в этом теле, никогда бы не позволила себе подобной слабости. Старик бы всё рационализировал, обдумал риски и убил бы радость. А вот мое новое, молодое тело брало свое. Юность прорвалась наружу и показала мне, что значит по-настоящему радоваться жизни. Что значит ощущать абсолютное, ничем не замутненное счастье от того, что красивая девушка ответила на твой поцелуй.

А что до всяких Аркадиев… Да пошли они к черту.

Возможно, это было крайне опрометчиво с моей стороны, но я, признаться, уже начал путаться в своих врагах и недоброжелателях. Одной угрозой больше, одной меньше. Не думаю, что этот ревнивый ухажер сможет доставить мне больше проблем, чем тот же бандит Буримов. Вряд ли Аркадий пойдет на открытое столкновение, конечной целью которого будет моя смерть. Кишка тонка.

А с остальным — разберемся.

* * *

Калуга.

19 мая 1887 года

Это было предельно странно, но завод два дня не работал. Нет, диверсий не было, но руководство, нынче это Николай Иванович, принял такое решение. Все руководство будет на похоронах у купца Фатьянова. За рабочими просто некому будет следить. Вот и выходные получились.

Воздух над улицей был густым, сизым от дыхания тысяч людей и тяжелого запаха церковного ладана. Я стоял на небольшом возвышении у тротуара и был изрядно удивлён, глядя на то, как Калуга провожает купца Фатьянова в последний путь. Улицу, от края до края, затопило медленно колышущееся море. Сюртуки из дорогого сукна здесь терлись рукавами о заношенные крестьянские армяки, а дамы в траурном бархате шли бок о бок с простыми бабами в серых платках.

Я даже не подозревал, что этот человек обладал такой огромной властью над умами… или, если точнее, таким колоссальным уважением.

Низко и скорбно гудел колокол. В плотной толпе то и дело всхлипывали. Я внимательно вглядывался в проплывающие мимо лица. Замечал по истине искренние слезы, блестящие на обветренных щеках суровых, битых жизнью мастеровых. Понятно, почему на два дня предприятия в городе стали работать на урезанной смене. Проводы в последний путь уважаемого купчину, как оказалось, — дело городского масштаба.

Я видел неподдельную, глухую растерянность в глазах женщин, прижимавших к подолам притихших детей. Такое не сыграешь. Фальшь в большой толпе всегда режет глаз — кто-нибудь обязательно начнёт перешёптываться о быте, прятать скучающую зевоту в кулак, стрелять глазами по сторонам. Такую идеальную «массовку» не собрать, даже если нанять труппу великих актёров императорских театров. Столько людей не могут притворяться одновременно. Значит, горе было настоящим. Земным и тяжелым.

Я медленно продвигался сквозь толпу, разрезая это живое море. Вокруг меня незримым, но прочным щитом шли мои товарищи. Впереди, непреклонно раздвигая зевак широкими плечами, ступал Игнат. Его взгляд из-под надвинутого козырька был холодным. Парень явно хотел показаться серьезным, взрослым. А чуть поодаль, словно бесплотная тень, скользил Митроха. Ну как скользил… скорее семенил, а из-за своего невысокого роста он был не в собственной тени, а в нашей с Игнатом.

Как оказалось, этот невзрачный, щуплый паренёк с вечно бегающими глазами знал в городе всё и обо всех. Он обладал сверхъестественным даром втягивать в себя информацию, словно пылесос, находя её даже там, где, казалось, не существует и пылинки чужих тайн.

Я встречал таких людей и в будущем. К ним слухи и секреты липнут сами собой. Они умеют оказаться в нужном месте, слиться с кирпичной стеной, поймать обрывок случайной фразы в трактире и безошибочно вытащить из неё самую суть. Даже при доступе к социальным сетям и информационным ресурсам, такие люди знали чуть больше других. Иной бы стоял прямо рядом, слушал в оба уха трескотню сплетников, но ничего бы не понял. А Митроха понимал.

— Богадельни да приюты сиротские в городе почитай наполовину на его кошт содержались, — горячо и прерывисто шептал мне Митроха, едва поспевая за моим шагом и то и дело озираясь. — А то, бывало, придёт к нему мужик с улицы, в ноги кинется — просит в подарок дочке к свадьбе, босота ведь. Фатьянов его в глаза не видывал, поворчит для виду, даже плетью по горбу сиганёт, а пять целковых отсыплет. Пять рублей! Для молодых это какой хлеб на первое время…

Я слушал эту сбивчивую речь сквозь шарканье тысяч подошв по брусчатке и с каждым шагом осознавал: на этом свете стало одним по-настоящему крупным человеком меньше. Мы ведь как привыкли? Если большой человек делает доброе дело, об этом должны трубить газеты на каждом углу, чтобы в уши каждого вливалось благолепие его щедрости. А настоящая милость, та, что от чистого сердца, творится в тишине. Громогласно хвастаться ею порядочные люди попросту стыдятся.

Не думаю, конечно, что Фатьянов чего-то стеснялся. Судя по тому, что я о нем успел узнать, мужик он был суровый, жёсткий, как мореный дуб — с иным характером в миллионщики не выбьешься. Конкурентов грыз без жалости. Но, видимо, где-то глубоко внутри этой каменной глыбы жило твердое знание: помогать слабым — это нормально. Богоугодно. И это тот невидимый налог, который обязан платить каждый сильный христианин.

Однако сейчас я пришёл сюда не только скорбеть. Мой взгляд цепко, почти хищно скользил по лицам, выхватывая из толпы нужные силуэты. Я искал Буримова. Мне было жизненно необходимо увидеть его сейчас, посмотреть, как он держится, с кем говорит, куда прячет глаза.

Следствие местной полиции и жандармерии пока топталось на месте, увязая в бумагах и домыслах, но у меня в голове уже складывался свой, куда более зловещий пазл. Я начал понимать примерный масштаб игры и то, кто мог провернуть столь дерзкое дело — хладнокровно убрать человека, которого охраняли так тщательно.

Накануне вечером я переговорил с Немым. Я не приказывал — лишь попросил. Сказал ему: если он всё ещё полон решимости отомстить за смерть своего бывшего хозяина, у него есть настоящая работа. Никаких истерик и беготни по калужским подворотням.

Ему предстояло тайно отбыть утренним поездом в Москву и сесть на хвост одной крайне интересной компании. Группе столичных «гастролёров», которые появились в Калуге аккурат накануне трагедии и, словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки, спешно покинули город ровно в тот день, когда пролилась кровь Фатьянова. И я сильно сомневался, что это было простым совпадением.

Причём местная братва — или, как их здесь уважительно и с опаской называли, «иваны», костяк калужского криминала, — тоже кое-что пронюхала. Есть среди их шавок, кто охотно делится новостями криминального мира. И вот они донесли, что «иваны» прознали о прибытии в город неких столичных эмиссаров. Местные уркаганы даже искали случая с ними встретиться, перетереть дела, но московские «гастролёры» от любых контактов уклонились. Залегли на дно, сделали работу и растворились.

Эта информация обошлась мне в тридцать пять рублей. Бешеные деньги. За такие ассигнации в Калуге можно было не просто выкупить с потрохами ту гнилую лачугу, что служила мне жилищем, но и вполне прилично её обставить. Однако жалеть о тратах не приходилось. Если кто-то из подельников «иванов» решился открыть рот и выставил такую цену за риск, я буду платить. Ссориться с калужским дном мне сейчас было с руки меньше всего.

И без того местный криминал начал коситься на меня с нехорошим, хищным прищуром. По городу уже ползли шепотки, как у нас, у вчерашних босоногих малолеток, вдруг резко пошли в гору дела. Сплетничали, что мы уже подмяли под себя всё железное, что плохо лежало, чиним то, что было поломано, и чуть ли не собственную мануфактуру готовимся открывать. Народ у нас завистливый. Чужой успех жжёт глаза, оттого и барыши наши в слухах раздувались до небес. Жаль, что только в их фантазиях.

Масла в огонь подливало и то, что я сменил шкуру. В толпе скорбящих я стоял, выряженный как настоящий барчук: в дорогом, отлично скроенном сюртуке, с гладко зачесанными волосами, пахнущий хорошим мылом. Внешне я теперь походил скорее на столичного дворянчика или лощеного купеческого сынка, чем на вожака уличной стаи. И это раздражало многих.

— Как рыдает… — прошипел я сквозь зубы. — Вот же сука.

Надо наносить удары по нему. Не давать жить спокойно.

От автора:

Попаданец в русских царей всего за месяц до их смерти! Цепочка перерождений не заканчивается и всё глубже уходит в прошлое… «Государь. Обратный отсчёт»: https://author.today/reader/596563