Калуга.
Июнь 1887 года.
— Как говоришь? Что там изобрел? Горелку? Почти как горилка, то есть водка, — усмехнулся начальник, внимательно рассматривая рисунок.
Так себе юмор… Но я уже начинал подмечать некоторые черты характера Шедловского. Когда он исключительно возбужден, а это человек — фанат своей работы, — то вел себя несколько странно. В том числе и глупо отшучивался.
— Название можете и другое придумать… Вон, пусть Арсений назовет. Примусом, например… Николай Иванович, мы можем открыть цех по производству таких вот горелок и зарабатывать на этом большие деньги, которые можно будет вкладывать в развитие производства в дальнейшем. Возьмём патент, расскажем об изобретении в газетах. На первых порах продавать будем недорого, народ распробует… Это же не надо для того, чтобы вскипятить воду, жечь печь. Для лета, когда разжигать печь, чтобы приготовить еду, в доме невозможно находиться, это большое подспорье для любой хозяйки…
— Да что ты мне объясняешь? Я разве уж не понимаю этого? — Он посмотрел на меня, улыбнулся.
— Забираю это с собой. Поставлю на производство Арсения, которого ты избил. Кстати, нужно будет, чтобы ты у него прощения попросил, парень-то он толковый. Вот пусть и наладит это производство, — сказал он.
— Не имею никаких возражений, — улыбнулся я. Арсений, конечно, был крепким парнем, но не злопамятным, я это уже понял. И если Шедловский ставит его на такое ответственное дело, значит, он действительно в нем что-то видит.
А сам подумал о том, что можно было бы даже изобрести радио, и чтобы уже точно не было никаких споров между Маркони и Поповым, кто первый. Русский изобретатель будет первым. В принципе, радио я знаю, как собрать, и телефон тоже… А еще и холодильник, пылесос… Но тут, конечно, нужна электрификация.
Столько всего можно изобрести, что просто голова кругом идет. И заработать на этом огромное состояние. И, к сожалению, нам нужен человек, который сможет всё это продавать.
— К моему великому сожалению, Николай Иванович, обойтись без Мальцева мы не сможем. Это же всё нужно продать, — высказал я свои опасения.
— Посмотрим. Это уже не твоя забота, ты и без того, как я посмотрю, голову свою занимаешь очень важными делами… А я вижу перед собой, знаешь кого? Русского дворянина, богатого, знатного. Как тебе Лизонька? Она еще мала. Но пройдет четыре года, и будет понятно, что ты из себя представляешь, — усмехаясь, сказал Шедловский, бросив на меня лукавый взгляд.
Я тоже улыбнулся и сделал вид, что сильно засмущался. И говорить о том, что сердце-то мое занято, было нельзя, подставлять Элеонору категорически невозможно. Хотя я и уверен, что некоторые личности вполне могли уже сложить два плюс два и догадаться, что мы с Элеонорой Рудольфовной имеем не только деловые отношения.
Было видно, что Николай Иванович Шедловский не хотел бы покидать это уютное местечко в саду возле дома. Он был из тех людей, которые горели работой и явно забывали, что нужно еще уделять внимание и семье. Но все же вскоре мы присоединились к чаепитию. И, на удивление, нашли общий язык. Хотя говорил в основном я, ну и Настя вставляла свои «три копейки». Мама только молчала все время, смущаясь такой представительной компании, засматривалась на меня и умилялась.
Калуга.
Июнь 1887 года.
— Давайте, братцы, не стоим на перекурах, работаем! — подгонял я рабочих сборочного цеха. Только что вернулся с проверки других цехов.
— Мы просили девятичасовой рабочий день. Нам его дали, ну, значит, должны и показать, что не зря. Норму выработки не будем делать — вернется все как прежде, снова семей своих видеть не будете, — приговаривал я, мотивируя рабочих к интенсивному труду. Моя система работала, и люди, видя реальные изменения и улучшения условий, были готовы стараться.
Пять дней прошло… Казалось бы, что за срок, вообще ничего невозможно сделать, но у меня тут словно бы крылья росли за спиной, и как будто бы кто-то подталкивал в спину и давал импульсы в голову, чтобы я все быстрее делал, изобретал, обдумывал.
Ну а когда я вчера получил вожделенный документ об окончании гимназии…
Вот такое дело, что похвастаться я этим не могу ни перед кем. Директор просил до сентября даже не заикаться о том, что он выдал мне такое вот свидетельство. Хотя я уже догадался, что там явно «подхимичили» и сделали таким образом, что я как будто бы обучался.
Деньги и связи и в этом времени делают просто невозможное, в этом времени так тем паче. Впрочем, мне стоило провести два вечера с Элеонорой Рудольфовной, причем у нее дома, и официально по, даже не просьбе, а требованию Шедловского, чтобы она подтянула меня в знаниях…
Смешно… Да мы целовались и прикасались друг к другу практически две трети всего того времени, которое проводили вместе якобы за обучением. И что это за обучение такое, чтобы за несколько дней усвоить достаточно нелегкую, особенно для людей нынешнего времени, программу гимназии?
Спасибо советскому образованию! Вот как есть, поклонился бы, если бы образ этого самого образования вдруг предстал передо мной. Проблемы вышли только со словесностью и письмом. Там я, грубо говоря, на троечку с плюсом отработал, хотя и получил зачёт. Но компенсировал все это знанием технических предметов.
Так что теперь я официально работал инспектором. Если кто-то, сложись мои планы, как я это думаю, будет писать мою биографию, явно будет задаваться вопросом: кто ты такой? Ну, пусть гадают.
— Паровоз… Прохор, взгляни, — подозвал меня к себе подмастерье Ульян.
С моей подачи он стал подмастерьем. Ну и я треть своего рабочего дня примерно тратил на то, чтобы парня обучить. Хотя и его наставник тоже активизировался, и теперь парень, можно сказать, что самородок. Стоило направить на нужное русло, да показать, что да как. А еще и собственный пример, что все возможно, нужно только работать над собой… И вот он, мотивирован, отринул лень, работает и познает.
Я подошел, несколько раз нажал на поршень, поднес зажженную спичку, и полыхнул огонь. Чуть меньше вытяжку.
Передо мной стоял примус, горелка. Хотелось бы сказать, что полностью мое детище, но это было не так. Арсений тоже возился с парнем, и это они в четыре руки сконструировали по моим чертежам.
— Пошли к начальнику завода. А тебе на сегодня премия пять рублей, а дальше посмотрим. Я думаю, что за такое тебя и в мастера через полгода переведу, — сказал я Ульяну, похлопав его по плечу.
— Ты экий важный стал, — сказал стоящий неподалеку мастер Архип, ехидно улыбаясь. Как оказалось, завистник, еще тот тихушник, а вот теперь раскрывается в полную калитку, не может свою злобу и желчь дальше держать внутри себя и тихо работать, не выпячиваясь.
— Архип, ты уже свое задание сделал? Что-то я не вижу одиннадцатую сцепку вагонную, — развернувшись на одной ноге, жестко посмотрев на него, сказал я.
— Прохор, меня сильно удручает то, что Аркадий более не появляется, — сказала моя любимая женщина, ее тонкие брови сошлись на переносице, выдавая глубокую тревогу.
Мы располагались с ней в номере гостиницы, который мне приходилось снимать для наших встреч. Уютная комната, обставленная со скромным вкусом, служила нашим тайным убежищем от любопытных глаз и строгих нравов. За окном шумела осенняя Калуга, а здесь, за плотными шторами, царила своя, интимная атмосфера, наполненная запахом цветочных духов Элеоноры и моим терпким одеколоном.
Батюшка ее был все еще недоволен, хотя бы уже и не то что подозревал, но наверняка знал, что мы встречаемся. Его холодные взгляды, которые он бросал на меня при случайных встречах, говорили о многом. Но поделать ничего не мог.
Правда, тут сработало искусство пресмыкаться перед лицом начальствующим у Рудольфа Карловича. Я ведь сейчас по статусу, получается, что выше его. Мои успехи на заводе, а теперь и за его пределами, становились легендой. Более того, запрос губернатору был уже дан, чтобы мне определить чин коллежского асессора. Так что не временщик я, а уже плотными корнями обрастаю в своем статусе, становясь частью системы, которую еще недавно презирал. Этот чин, дарованный мне благодаря ходатайству Шедловского, был не просто формальностью, а пропуском в иной круг общества, где мой голос имел бы несравненно больший вес.
— Любимая, я тоже в это особо не верю, но может, он смирился? Те слухи, которые мне удалось распространить по городу, что чуть ли не подрались два начальника важнейших заводов в Калуге — это ведь тоже делает меня важным. Может, подумали о том, что я могу обратиться к Мальцеву, и даже Аркаша с его родителями тут не совладают? Слишком уж этот промышленник статусный, его слово имеет вес даже выше губернатора, если речь идет о делах внутри губернии. Они бы не рискнули идти против моей возможной связи с ним. Страх перед возможными последствиями для их собственного положения мог стать решающим фактором.
Элеонора задумчиво кивнула, ее пальцы нервно перебирали кружево на манжете.
— Может, и так… Скажи, а ты все это делаешь ради меня? Ну вот так лихо подбираешься к дворянству и уже ты не второй человек на заводе, а практически первый? Говорят, что к вам должны прислать главного инженера, а Николай Иванович Шедловский отбивает всеми силами, говорит, чтобы тебя подождали еще немного, и главного инженера он сам взрастит. Не о тебе ли идет речь?
В ее голосе звучала смесь гордости и опасения, и я не мог не улыбнуться. Она видела во мне не только возлюбленного, но и растущую силу, которая меняла ее мир. — Обо мне, любовь моя, — сказал я и посмотрел на изящные изгибы великолепно сложенной женщины, что сейчас сидела на краю кровати, чуть склонив голову. Свет лампы ложился на ее волосы золотистыми бликами, подчеркивая мягкость линий ее плеч и шеи.
Мы играли с огнем. Всем огнем, который бушевал внутри нас. Многое я допускал в наших встречах, кроме самого главного. Элеонора все еще была девственна. И я, как человек из будущего, этого уже просто откровенно не понимал. Мои в меру нахальные попытки ускорить наши отношения и довести до логического, может, не до свадьбы, но до предсвадебной брачной ночи, оканчивались чуть ли не ссорами.
Каждая моя попытка приблизить ее, пересечь ту невидимую черту, натыкалась на ее внутреннюю стену, воздвигнутую воспитанием, страхом и понятиями чести. Я видел в ее глазах желание, отвечающее моему, но она словно боролась сама с собой, подчиняясь неким неписаным правилам, что для меня были лишь архаичными пережитками.
— Эля, ты уже достаточно мне доверяешь? — спросил я серьезно, с трудом отлепив свой взор от женских прелестей и посмотрев прямо в глаза своей женщине. Мне нужно было понять, что именно ее останавливает, разрушить эту невидимую преграду между нами.
Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел целую гамму чувств: нежность, страх, сомнение, и ту самую борьбу.
— Мы месяц вместе… Мы все еще не можем быть мужем и женой… Это неправильно, Прохор. Мой отец… да и весь свет… Что они скажут? Если что-то пойдет не так…
— Можем! — громко, чуть ли не криком сказал я, спрыгивая с кровати и вставая в полный рост.
Я был обнаженным, перевозбужденным, как это постоянно бывало при подобных встречах. Моя кожа горела, каждая мышца напряглась от сдерживаемого желания, и я уже считал, что более чем достаточно я испытал стойкость, честность и понимание страхов своей женщины. Ее целомудрие было для нее щитом, а для меня — непонятным препятствием. Но я был готов его преодолеть, убедить ее в искренности своих намерений.
— Мы можем повенчаться в церкви, и без согласия твоего батюшки! Перемени веру, встань православной! Я знаю, что для тебя это будет трудно, но я готов пройти этот путь с тобой, поддержать тебя во всем. Тогда ни твой отец, ни его предубеждения не будут иметь значения. Мы будем семьей, связанной не только любовью, но и духовным обетом перед Богом.
Ее глаза расширились, и я увидел, как ее сердце бьется в горле. Мысль о перемене веры была для нее, лютеранки, огромным шагом, едва ли не большим, чем сам брак. — Да, я готова веру переменить… — прошептала она, ее голос дрожал. — Но что будет, если тебя рядом не станет, а я уже не девица? Что тогда? Какой будет моя участь? Что я скажу своему отцу? Как буду смотреть людям в глаза?
— А мало ли в наш развратный век подобного? — вырвалось у меня с досадой, голос был хриплым от нахлынувших чувств, от обиды на ее страхи, на эти устаревшие предрассудки, что вставали стеной между нами.
Мне, человеку из другого времени, где отношения строились на совсем иных принципах, было трудно понять, почему простой физический акт любви воспринимался как клеймо, как приговор. Я видел вокруг себя разврат и лицемерие в куда больших масштабах, чем обычное человеческое желание близости. Разве моя Элеонора, с ее чистой душой и искренней любовью, могла быть приравнена к тем, кто продавал себя за деньги или положение? Мои слова прозвучали жестче, чем я хотел, но внутри меня бушевал ураган из желания, нежности и какой-то отчаянной безысходности.
— Я не какая-то развратница! — ее голос, до того тонкий и дрожащий, вдруг наполнился стальной решимостью.
Она подняла голову, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли страха, лишь гордость и непоколебимая вера в собственную честь. Ее плечи выпрямились, тонкие руки сжались в кулаки, а лицо, до того бледное от волнения, покрылось легким румянцем негодования. В эту секунду она была невероятно красива в своей оборонительной стойке, и я понял, что перегнул палку. Моя грубость ранила ее, и я тут же пожалел о своих словах.
Молчание повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовое покрывало. Я, стоявший обнаженный посреди комнаты, почувствовал, как жар страсти медленно отступает, уступая место холодному уколу совести. Начал успокаиваться, коря себя за эту слабость, вызванную с жесточайшим напором инстинкта размножения.
Или все же любви? Это была извечная дилемма, что преследовала человека во все времена. Между физиологией и духовностью пролегала тонкая грань, и я понимал, что для Элеоноры она была особенно значима. У нас соприкасанием душ все в порядке. Я чувствовал ее мысли, ее настроения, ее радости и печали, словно они были моими собственными. Мы были созвучны на каком-то глубинном, невысказанном уровне. А вот соприкасанием тел есть какая-то трагикомичная ситуация, словно невидимая стена, сотканная из социальных условностей и ее собственных глубоких убеждений, стояла между нашими желаниями. Я сделал шаг к ней, протягивая руку, пытаясь жестом показать свое раскаяние. В ее глазах еще теплился огонек обиды, но он начал таять под моим покаянным взглядом.
— Прости меня, Эля, — прошептал я, и мой голос был почти неслышен. — Я не хотел тебя обидеть. Я просто… я так сильно тебя желаю, что порой теряю голову. И я не хочу, чтобы ты страдала из-за моих необдуманных слов.
Она опустила взгляд, ее ресницы дрогнули, и я увидел, как ее хрупкие плечи слегка опустились. Затем, спустя долгую, мучительную паузу, она подняла на меня глаза, полные какой-то решимости, смешанной с робостью. Ее губы едва заметно задрожали, прежде чем она произнесла слова, от которых все звуки внешнего мира тут же исчезли.
— Я готова… только не больно… — Ее голос был едва слышен, шепот, утонувший в шуме моей собственной крови. В этих двух словах было все: ее любовь, ее доверие, ее страх и ее полная, беззаветная отдача. Она переступила через себя, через свое воспитание, через все те барьеры, что удерживали ее.
Какие тут Аркаши, или Буримовы, суд по которому должен состояться уже через неделю? Какие чины, какие заводы, какие интриги? Все это и не имело никакого значения, когда я услышал эти слова. Мой мир сузился до одной только Элеоноры, до ее трепетного, уязвимого сердца, что она сейчас открывала для меня.
Может, нам и не хватает какого-то обряда, какой-то официальной печати, чтобы перед людьми называться мужем и женой, но я-то эту женщину считаю своей женой, всем своим существом, каждой клеточкой своей души и тела. Все остальное — условности, пыль веков, что рассыплется под натиском нашей истинной любви.
Я бросился к ней, обхватывая ее хрупкое тело, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Ее тело было таким теплым, таким податливым в моих объятиях, и ее ответный вздох, ее руки, обхватившие мою спину, были лучшим ответом, самым сильным подтверждением наших чувств. В этот момент не существовало прошлого и будущего, были только мы двое, в этой маленькой комнате, наедине со своей любовью, что преодолела все преграды.