Калуга.

Июнь 1887 года.

— Николай Иванович, как же я рад вас видеть! — слова вырвались сами собой, и я тут же натянул на лицо самую любезную и, смею надеяться, искреннюю улыбку.

Но не только радость переполнила меня. Он был не один. Рядом с ним, словно два изысканных силуэта, стояли его супруга и… дочь. Это сразу сняло камень с души: визит не был карательным. Если бы начальник явился с намерением отчитать или обругать меня, или даже выгнать из дома, который на балансе завода, вряд ли он притащил бы с собой дам, да еще и таких, что их присутствие в скромной обители рабочего казалось почти немыслимым.

А вот что касается дочери…

Елизавете Николаевне было четырнадцать. До сего момента она существовала для меня лишь как некое абстрактное понятие — «дочка директора». Никогда не видел ее прежде, лишь слышал, что «красавица». И вот теперь, увидев ее, я вынужден был признать: так оно и было. Темные косы обрамляли нежное, чуть румяное лицо, а большие, любопытные глаза внимательно рассматривали мой скромный двор и меня самого.

Девушка поймала мой взгляд и тут же смущенно опустила ресницы. И, к моему собственному удивлению, я почувствовал, как легкий румянец заливает мои щеки. В ту пору, в 1887 году, прийти с дочерью в дом молодого человека, да еще и холостого, пусть даже на самый непритязательный прием, означало одно: родители присматриваются, дают молодым возможность присмотреться друг к другу. Воздух вокруг наполнился невысказанным, почти осязаемым смыслом. Таким, что мне не верилось. А как же сословность? Или уже для умных людей понятно, что только дело времени, может и не долгого, как я стану дворянином и точно будут идти вперед.

Я попытался поскорее выкинуть эти нелепые мысли из головы. Ну, право слово, ведь я… я не дворянин, не принадлежу даже к именитому купеческому сословию. А дворянину Шедловскому, если и родниться с купцами, то лишь с самыми знатными и богатыми, имеющими капитал и положение. Моя же судьба — стоять у станка, пусть и с амбициями. И все же факт оставался фактом: его красавица-жена и его красавица-дочь стояли здесь, на пороге моего домишка.

— Как же так получилось, Прохор, что ты не прибыл ко мне сразу после того, как всё это произошло? — мягко, почти отечески укоризненно, произнес Шедловский, в голосе которого, однако, слышались нотки искреннего расположения. Он оглядел свой «свиту», затем вновь повернулся ко мне. — А мне, представь, и не с кем было отпраздновать! Вот решил прогуляться со своими родными и заглянуть к тебе на огонёк.

— Милости просим… Прошу прощения, господин начальник, но нету у нас разносолов… — начал я, чувствуя, как неловкость сковывает язык. Он поднял руку, останавливая меня, его жест был не приказным, а скорее дружески-останавливающим.

В этот самый момент из-за угла дома, видимо, с заднего двора, вышел жандарм Жаров. Он двигался осторожно, словно пытаясь пройти незамеченным и «ушмыгнуть» прочь, но путь к улице был перекрыт нашим разговором, который велся всего в нескольких шагах от калитки. Перелезать через покосившийся забор жандарму, человеку в форме, было, очевидно, не по статусу. Он остановился, с досадой оглядываясь.

— Господин Жаров! Какая неожиданность увидеть вас здесь! — голос Шедловского прозвучал с ноткой вежливого, но проницательного удивления.

Он протянул руку жандарму. А ведь далеко не все руки подают жандармам, особенно такую спесь демонстрируют военные, но бывает, что даже и дворяне не на военной службе.

Жаров коротко пожал руку, его взгляд скользнул по Шедловскому, затем задержался на мне.

— Я уже ухожу, Николай Иванович. Был рад вас видеть, — произнес он быстро, почти сбивчиво, а затем, повернувшись ко мне, добавил, понизив голос, но с подчеркнутой интонацией: — Прохор… Помните, о чём мы с вами поговорили.

Это было скорее утверждение, чем вопрос — едва уловимое напоминание о недавнем, весьма неприятном разговоре.

— Куда уж тут забудешь, господин Жаров, — усмехнулся я, стараясь, чтобы мой смех не прозвучал слишком горько.

Жаров лишь чуть заметно кивнул и, наконец, удалился, растворившись за поворотом.

Я широким жестом пригласил гостей в дом, чувствуя себя неуклюжим хозяином перед такими высокопоставленными особами. И тут же увидел не просто растерянность своих родных. Что Настя, что мама — обе остались стоять словно бы остолбеневшими изваяниями. Такими прекрасными и застывшими, что казалось, их мог создать только рукой великий мастер из какого-нибудь редкого мрамора, а не случайность судьбы.

— Мама, я попросил бы вас, будьте добры, приготовить чай, пожалуйста, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности, чтобы вывести их из оцепенения.

Шедловский, обращаясь к моей матери с той же любезной простотой, что и ко мне, добавил:

— Да, я попрошу вас, милостивая хозяйка, занять моих женщин, если будете так любезны, а с Прохором нам… нам нужно поговорить.

Его взгляд вновь вернулся ко мне, и в нем промелькнула серьезность, не допускающая отлагательств.

Кабинетов в этом доме, разумеется, мы не имели, да и любая комната здесь была столь мала и тонка, что, отойди чуть в сторону, и каждое слово обязательно будет услышано. Поэтому, без лишних слов, мы вновь вышли на улицу, к той самой лавочке у калитки, где только что разговаривали с жандармом. Холодный ветерок обвевал лица, а осеннее солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени, предвещая вечер и, возможно, непростой разговор.

— Что ж, Прохор, — голос Шедловского упал до почти неразличимого шепота, и он подался вперед, так что я почти физически ощутил его дыхание, пахнущее крепким табаком, несмотря на то, что он еще не курил. — То, что мы с тобой провернули… это между нами. Никому. Никогда. Даже шепот, даже намек — он может стоить нам обоим слишком дорого, ты понимаешь?

Его глаза, обычно спокойные и уверенные, на мгновение дрогнули, выдав скрытое волнение. Он потер пальцы, будто пытаясь стереть невидимую грязь или снять напряжение.

— И знаешь… –он откинулся на спинку скамьи, его взгляд потерял часть своей жесткости, сменившись на что-то вроде недоуменного, почти отеческого восхищения. — Ты оказался прав. Черт возьми, Прохор, я перестаю удивляться тебе. Словно ты видишь будущее, или черпаешь знания из воздуха, что ли.

Он покачал головой, и на лице его промелькнула тень улыбки. Я же был невозмутимым. Серьезно, с достоинством принимал слова. Нечего показывать, к примеру, восторженную реакцию, что безмерно счастлив и благодарен. Иначе от меня будут ждать уступок во всем. Я не хочу уступать в малом.

— И потому, завтра же утром будь на заводе. Ни минуты промедления. Займешься «Царь-поездом». Я ставлю тебя главным инженером этого проекта. Формальности уладим, документы подпишем, не беспокойся.

Затем его лицо вновь посерьезнело.

— С директором гимназии я уже говорил. Он согласился принять у тебя экзамены экстерном. Подготовься, Прохор, это будет скоро, возможно, уже к концу недели, но Элеонора Рудольфовна убеждала меня, что любой экзамен тебе по плечу. Понимаешь, без формального образования, без этих аттестационных листов, о каком твоем соавторстве, о какой серьезной должности может идти речь? Это не моя прихоть, таковы правила. Если ты не сдашь, то… ты сам понимаешь, что все это останется лишь добрым помыслом.' Он смотрел на меня строго, но с отчетливой надеждой, словно оценивая мою решимость и внутреннюю силу.

— Безусловно, Николай Иванович. И не сомневайтесь, что этот экзамен я пройду, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри уже зарождалась лихорадочная мысль о том, где искать учебники по латыни и греческому, как в кратчайшие сроки усвоить то, что иные годами штудируют в гимназических классах.

Без латыни, греческого, я все сдам. Надеюсь, что с таких нахлестом, что мне под честное слово дадут аттестат, но я выучу и латынь и греческий, если нужно. Хотя какая в них нужда?

Шедловский вновь замялся. Его взгляд стал блуждающим, он избегал прямого контакта, перебирал несуществующие нити на своем дорогом сюртуке, словно в его карманах пряталась некая тяжелая, невысказанная правда. Мне показалось, что истинная причина его визита еще не была озвучена, что-то более личное, более уязвимое, пряталось за официальным предложением и тайной. Но читать чужие мысли мне пока было не по силам.

— Вы ведь хотели еще что-то сказать, Николай Иванович? — спросил я, осторожно подталкивая его, предлагая негласное разрешение к откровенности.

— Да… Нет, это совсем неудобно, Прохор, совсем неудобно, — пробормотал он, словно споря сам с собой, его голос был глухим. Затем решился, поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на просьбу. — Но да. Ты ведь понимаешь, что нас с тобой связывает не только работа, но и общая тайна, а значит, и некая… ответственность? А еще… что именно я, Николай Шедловский, увидел в тебе не просто рабочего, а человека, к чьему мнению стоит прислушаться, человека, способного на большее, чем уготовала ему судьба?

— Я это ценю, Николай Иванович, и всё понимаю. И то, что нам лучше быть в хороших отношениях, ибо много, очень много еще работы и новаторства впереди, — сказал я, чувствуя, что это не просто слова, а признание новой, хрупкой связи, возникшей между нами, людьми разных сословий, временно стершей границы чинов и богатства.

Шедловский глубоко вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый, но тяжелый груз. Он достал из изящного серебряного портсигара папиросу, постучал ею о крышку, утрамбовывая табак с привычной аккуратностью. Его движения были отработаны, почти ритуальны. Затем, не спрашивая моего разрешения — ибо я некурящий, и табачный дым был мне совсем неприятен — чиркнул спичкой и закурил. Я не стал возмущаться, понимая, что сейчас не время для подобных придирок. Облачко едкого, но ароматного дыма окутало его голову, словно завеса, за которой он мог на мгновение скрыться от мира и от себя самого.

— Моё положение, если уж быть откровенным, Прохор, сейчас примерно такое же, как и у тебя, только в другом масштабе, конечно', — начал он, глядя сквозь дым. — Я ведь еще не утвержден в должности директора, лишь исполняющий обязанности. Хотя, конечно, утвердят… Но я уже вижу, как влиятельные господа, в частности Мальцев, жаждут забрать этот проект «Царь-поезд» себе, присвоить все лавры. Им нужна победа, а не мои заслуги, и тем более не твои. Без тебя у него ничего не получится, Прохор, ровным счетом ничего.

Он произнес это скороговоркой, быстро, словно пытаясь выплюнуть неприятную правду, затем сделал две глубокие затяжки, пуская густые клубы дыма в вечерний воздух.

Мне подумалось, что курильщики, кажется, обладают чуть большими возможностями для ведения диалога, чем человек некурящий. Вот как сейчас Шедловский закрылся плотной завесой табачного дыма, предоставляя мне возможность додумать, взвесить и что-то сказать, не испытывая прямого давления его взгляда.

Я привык отвечать на нормальные человеческие отношения тем же. А еще жизнь, со всеми ее нелегкими уроками, научила меня, что от добра добра не ищут. Это была редкая, неожиданная возможность, которую глупо было бы упускать.

— Я останусь с вами, Николай Иванович. И это будет наш проект. Только… Николай Иванович, это НАШ проект, — сказал я, выделяя последнее слово особой интонацией, видимо, произнеся именно то, что он хотел от меня услышать, и, возможно, даже больше. В его глазах что-то вспыхнуло — то ли облегчение, то ли новая решимость, то ли и то, и другое.

— Понимаю…' — он кивнул, медленно выпуская последнюю струю дыма. — Много у тебя еще задумок, Прохор? Ну, таких, которые обязательно должны быть передовыми и на которых можно заработать очень много денег? Вложить в производство, расширить, преумножить?

В его голосе вновь зазвучал тот деловой, хваткий тон, что был ему так присущ.

— Не сомневайтесь, Николай Иванович, — коротко ответил я, и в этой краткости была моя непоколебимая, почти наглая уверенность.

Он усмехнулся, бросил окурок в пыль у своих ног, небрежно притоптав его каблуком.

— Был такой мужик, Прохор, изобретатель Кулибин. Так вот он даже в те темные времена, когда дворянство иначе, как по рождению, не получить было, своими изобретениями сумел стать дворянином, получил огромные деньги, еще и в Академию наук зачислен был. Так что, понимаешь, Прохор, какое будущее может ждать тебя? Какие горизонты открываются, если ты проявишь себя?

Он указал рукой куда-то вдаль, в сторону заходящего солнца, будто там, за дымкой, уже рисовались картины моего грядущего величия. А я и без него уже понимал, просчитал ситуацию и даже развивался в нескольких направлениях. Например, могу стать серьезным общественным деятелем. Я же все еще глава рабочего движения на заводе.

— Николай Иванович, история Кулибина… не совсем хороша, если быть честным. Я ее знаю, читал, — мягко, но твердо перебил я его, чувствуя потребность внести ясность в этот идеализированный образ. — Его изобретения, большинство из них, сразу же ложили на полку, мало что продвигалось дальше чертежей и макетов. А ведь это он был первым, кто создал оптический телеграф, кто построил самоходное судно… И умер он, по сути, в нищете, не имея даже гроша за душой. Хотя действительно мог иметь много денег, но вкладывался постоянно в свои гениальные идеи, которые в то время, увы, оказались никому не нужны, кроме него самого.

Я посмотрел на Шедловского, в надежде, что он уловит тонкий, горький смысл моих слов. Великие идеи — это одно, а их реализация и признание — совсем другое, особенно в России.

— Удивительно… — Шедловский покачал головой, в его глазах читалось искреннее изумление. Он поймал мой взгляд, задержал его. — Вот откуда ты всё это знаешь? Откуда эти сведения, Прохор? Это ведь не из заводской библиотеки, уверен.

— Читаю много, Николай Иванович. Слушаю много умных людей, вот как и вас. А памятью меня Господь одарил такой хорошей, что где бы я что ни услышал, всё запоминаю вмиг, а потом и из додумываю самостоятельно, — ответил я, стараясь не слишком уж сильно льстить, но и не преуменьшать свои способности. Это была полуправда, но достаточно убедительная.

— Так ты не перейдешь к Мальцеву? — Вопрос прозвучал, что называется, «в лоб», а тон его голоса, слегка приподнятая бровь и внимательный взгляд требовали однозначного ответа. Время для дипломатии кончилось.

— Нет, к нему я не перейду. Вот сейчас, откровенно, об этом принял решение. Ибо, если по-человечески, то и я располагаюсь к тем людям, кто ко мне с добром. Вы уже своим визитом проявили уважение. Как это и должно быть между партнерами. Я дотяну до того, чтобы вы могли мне руку пожать при людях, а я обратиться к вам по имени-отчеству не только когда мы наедине, — сказал я, чувствуя, как внутри крепнет эта решимость.

Это было не только о выгоде, но и о каком-то внутреннем, глубинном выборе, о лояльности, которая для меня, человека из другого времени, имела особое значение.

— И ты понимаешь, Прохор, что Мальцев смог бы выписать себе из гимназии свидетельство об успешном окончании даже без экзаменов? Что он мог бы институт тебе выбить? Может, даже тоже без экзаменов? — голос Шедловского стал уговаривающим, но с оттенком проверки, словно он проверял на прочность мою только что озвученную верность.

— Николай Иванович, не уговаривайте меня, не перейду я к Мальцеву, — сказал я.

На мгновение Шедловский нахмурил брови, а затем расхохотался в полный голос, звук его смеха эхом разнесся по двору, нарушая осеннюю тишину.

— Я? Себя уговариваю? Ну вот это сильно! Не зазнавайся, Прохор! — он отмахнулся, но в его глазах горел некий огонек, который я счел за одобрение.

— А хотите, подарю вам удивительное изобретение… Нет, не подарю. Моё имя тоже должно быть на нем, — я поймал его на слове, внезапно почувствовав прилив азарта.

— Ты меня еще спрашивать об этом хочешь? Вываливай всё, что у тебя есть, Прохор! Всё до последнего винтика! — Шедловский подался вперед, его глаза блестели, руки нетерпеливо задвигались.

Да, общая страсть к созиданию, стремление создать что-то новое не просто объединяло людей, но даже рвало сословные шаблоны. Я впервые чувствовал себя, может, не совсем равным, конечно, Шедловскому. Но речь сейчас шла не о сословности, а о том, что он все-таки мой директор, а я его подчиненный, и что он просто выглядит старше. А я уж так приучен еще и воспитан в прошлой жизни, что к старшим имею уважение.

Я улыбнулся и прошмыгнул в дом. Подумал о том, что нужно на заводе сконструировать себе хороший сейф. Чертил я немало, и некоторые из тех моих чертежей, которые здесь хранились, в хороших коммерческих руках стоили бы миллионы полновесных нынешних рублей.

«А может, продать что-нибудь Эдисону?» — мелькнула шальная мысль.

Сперва я ее прогнал как шутку, а потом подумал о том, что в целом эта идея далеко не глупа. Какое-нибудь изобретение можно было бы и продать, для того чтобы значительно улучшить свое финансовое положение. Эдисон, конечно, был дельцом жестким, но платил хорошо, когда видел потенциал.

У меня все было разложено, и я прекрасно знал, где чертежи чего находятся, даже не подписывая их. Примус… Великолепное изобретение для этой эпохи, которого еще нет. Когда именно он был изобретен, я не знал, но точно помнил, что на моей «родине» он был повсеместным, а здесь люди все еще жгли дрова или уголь в керосинках для приготовления еды.

Я пользовался своими связями, в том числе и с Элей. И вот как раз о примусе она должна была искать хоть какие-то упоминания в тех доступных журналах, которые есть у нее в доступе в библиотеке. Я попросил ее найти что-то про «беспламенные керосиновые печи» или «бытовые керосиновые аппараты».

А ведь сделать такой прибор не стоило особых усилий. Поршневой насос условной конструкции я мог бы изобрести за полсмены на заводе, а то и быстрее. С медью тоже, думаю, никаких проблем не будет. В России ее хватает. Нужно было лишь грамотно скомпоновать идею и подать ее Шедловскому.

— Что это?— спросил Шедловский, туша сигарету о деревянный стол. Как-то некультурно…

— Я назвал это горелкой, — ответил я, протягивая ему чертеж.