Калуга.

Июнь 1887 года.

Домой я возвращался злым. Раздражало буквально всё, даже заливистое пение соловья в густых кустах на подступах к нашему району — слишком уж беззаботно он выводил свои ночные трели. Мокрая одежда отяжелела, липла к телу холодным панцирем. Вдобавок ко всему, переходя пути, я умудрился пару раз поскользнуться на влажной щебенке железнодорожной насыпи, а один раз и вовсе полетел кубарем в темноту, собирая локтями и коленями грязную траву.

Шел грязный, чумазый, злой как цепной пес. Единственная отрада, которая удерживала меня от того, чтобы завыть в голос или отвести душу, в кровь разбив костяшки о ствол проходящего мимо дерева, — это мой костюм. Добротный, на совесть пошитый старым портным, представителем того самого богоизбранного народа, о котором еще в Библии писано. Ткань выдержала всё: ни единая пуговица не отлетела, ни один шов не треснул, когда я падал в грязь, поднимался и с матерком выдирался из цепких кустов у подножия насыпи. Вещь! Закажу с оказией еще два.

— Прохор! А я тут дежурю…

На месте нашего импровизированного поста охраны — удивительное дело! — меня встречал не кто иной, как Игнат. Вынырнул из сумрака, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты чего такой выряженный? И почему ты здесь? — я смерил его подозрительным взглядом, отметив, что выглядит он словно жених на выданье.

Игнат тоже справил себе костюм у того же мастера, что и я. К слову, к этому уважаемому ремесленнику нам теперь приходилось заходить исключительно со двора, через черную лестницу, чтобы приличные клиенты не видели. Обслуживала нас теперь в основном его дочка — она же и мерки снимала.

А всё из-за того, что по городу пошел шепоток. Начали завсегдатаи обвинять старого мастера (бывшего негласно одним из лучших в городе) в том, что он опустился и обшивает всяких «бродяжек». Парни из моей банды, услыхав такое, уже грозились языки с корнем вырвать тем, кто нас так назовет. Надо же, не прошло и месяца, как у нас завелись кое-какие деньги, а в мужиках уже дурная гордыня заиграла.

Но сейчас дело было явно не в портном. И тут до меня дошло.

— Настюха с мамкой приехали⁈ — поспешно, забыв про усталость, выпалил я, глядя на Игната.

Он ничего не ответил, но даже в густых сумерках было видно, как его лицо густо запунцевело. Влюбленный мальчишка виновато понурил голову. Всем своим видом он подтверждал, что моя догадка попала в яблочко.

— Ты… это… хорошо охраняй! — бросил я, не сдержав широкой улыбки, и сорвался с места. — Хотя… приходи к нам, зять… ни дать ни взять.

Я влетел во двор, едва не вырвав с петлями свежеструганную калитку нашего нового дома.

Прямо на крыльце, в неровном свете падающего из окна света, стояла мама. Она словно почувствовала, что я пришел. А может, просто вышла во двор по каким-то своим хозяйственным делам. Она замерла с вафельным полотенцем в руках. Поймала мой взгляд и смотрела прямо в глаза, чисто механически продолжая медленно, досуха вытирать руки.

Это была сцена, достойная лучшего кинематографа. На мгновение время застыло. Я даже стал прикидывать в уме, какая лирическая мелодия могла бы сейчас звучать фоном, как невидимый оператор берет крупным планом мое перепачканное грязью лицо, потом — лицо мамы, этот новый, пахнущий смолой дом…

Тишину нарушил стук каблучков — на крыльцо выбежала еще одна мордашка. Настя. Весьма и весьма симпатичная. Именно ради этого миловидного личика (и не только личика, ведь сестренка за последнее время заметно оформилась и расцвела) Игнат напялил свой лучший костюм и, не доверяя никому из братвы, лично нес ночное бдение у нашего забора.

Мама сделала неуверенный шаг в мою сторону. Я тоже качнулся вперед ровно на одно движение. А затем мы снова замерли.

Странное дело: человеку, особенно привыкшему к уличной жесткости, всегда чертовски сложно показывать свои истинные эмоции. И, как это чаще всего бывает, мы пуще огня боимся показать свою любовь самым близким, родным людям. Боимся показаться слабыми.

Но к черту гордость. Я отринул всё напускное и просто, как сопливый мальчишка, бросился навстречу маме.

Я подхватил её на руки, оторвав от скрипучих половиц крыльца, и начал кружить. Отдался целиком и полностью этому светлому, давно забытому чувству радости. И плевать было на все условности, на мой грязный костюм и сырость, особенно после того, как мама, на мгновение опешив, вдруг стала заливисто, совсем по-девичьи смеяться.

— Ну раз уж ты такой сильный, так, может, и сестрицу свою покружишь? — капризно надув губки, словно бы ревнуя к нашему веселью, подала голос Настя.

— А у тебя вон там свой кавалер имеется на посту. Жених вырядился весь в пух и прах — вот пусть он тебя на руках и носит! — отшутился я, осторожно опуская маму на ноги.

Мы с мамой рассмеялись еще громче, когда увидели, как комично рассердилась Настя. Вся такая важная стала, серьезная, брови насупила, щеки вспыхнули пунцовым цветом. Было кристально понятно: уж кто-кто, а Игнат для неё точно не безразличен.

Да и вообще всё было предельно ясно с этими молодыми людьми. Мне даже не нужно было обращаться к опыту своей прошлой жизни, чтобы увидеть, насколько нежно, украдкой и одновременно страстно они поглядывают друг на друга.

— А нам добрые люди уже успели рассказать, что старый дом наш сгорел, — сменив искреннюю радость если не на гнев, то на предельно серьезное, тревожное выражение лица, требовательно произнесла мама. — Но сказали еще и то, что его подпалил кто-то из недругов.

— Тот человек, который отдавал приказ сжечь наш дом, сейчас находится в тюрьме, — отчеканил я холодным тоном, стараясь успокоить её. — Так что ты, мама, не изволь беспокоиться. С ним покончено. Да и сама видишь — охрана у нас теперь имеется, надежная.

— И вот это меня пугает еще больше… Кто ты, Прошка? — она отступила на полшага, вглядываясь в мои глаза с настороженностью.

На самом деле у меня уже выработался стойкий иммунитет к этому вопросу. Сколько раз мне его задавал тот же начальник Николай Иванович Шидловский? Сколько раз о том же самом допытывалась Эля? Да, впрочем, и многие другие, столкнувшись с моими методами, манерой разговаривать, не раз задавались вопросом: кто же я такой на самом деле?

Вполне понятно, что моё нынешнее поведение, мои не по годам обширные знания и всё то, что я делаю — и главное, насколько лихо, жестко и быстро у меня это получается, — должно смущать простых людей. Особенно родных. Но я искренне рассчитывал, что это лишь вопрос привычки, и уже скоро подобных неудобных вопросов мне задавать не станут. Просто примут как данность.

— Я твой сын, мама. Просто тот, который внезапно повзрослел, — спокойно и с мягкой улыбкой ответил я.

— Спаси Христос Игната, который нас на вокзале встретил да проводил куда надо в целости и сохранности. А вот где мой собственный сын с самого утра пропадал — это вопрос… — поджала она губы.

Нет, ну что за женщина! Буквально минуту назад такие живые страсти и эмоции бурлили, слезы на глазах наворачивались, а тут на тебе — уже опять отчитывает, как нашкодившего пацана. Как я посмотрю, маме категорически не нравится терять контроль над ситуацией. И уж тем более — терять контроль над своими детьми. Но, боюсь, с этими новыми реалиями ей придется смириться. Жизнь пошла другая.

— Сейчас еще должны мясные лавки на рынке работать. Я денег дам, пускай Настя сбегает, продуктов докупит к ужину. Я-то сегодня набегался по горло, да еще и под дождем. Да, собственно, по мне это и так прекрасно видно, — усмехнулся я, красноречиво указывая на свой изгвозданный костюм, с которого буквально свисали грозди налипшей черной грязи.

— Да хватает у нас нынче всего на столе, — устало усмехнулась мама, качнув головой. — Будущий зятёк растарался: и мяса парного принес, и сыра хорошего, и хлеба белого свежего… Прохор, скажи на милость, что тут вообще происходит, пока нас не было? Почему ты в таком наряде, Игнат на вид, так самый завидный, ну после тебя, жених. Настя уже и не горюет по пожару. Пятьдесят рублей Игнат ей выдал на обновки. Я против…

— Не нужно. Он… — я посмотрел на Игната, мнущегося с ноги на ногу у калитки. — Он заработал эти деньги благодаря мне.

А у меня в голове тем временем возник отнюдь не праздный и весьма логичный вопрос. Нужно было крепко подумать о том, как бы отправить маму, а заодно и сестру, куда-нибудь подальше из города. В безопасное место.

Потому что она, с её гиперопекой и стремлением всё контролировать, могла серьезно помешать моим ближайшим жестким планам. Впрочем, все те криминальные и финансовые механизмы, которые должны были привести меня к ожидаемому результату, уже были запущены на полную катушку. Маховик завертелся, и от меня, почитай, сейчас уже мало что зависело — оставалось только уверенно направлять это движение.

Единственное, что мне пока было не особо понятно во всей этой многоходовой партии, — как развернутся дела с этим Аркашей. С официальным, на секундочку, женишком моей невесты Эли. Ну и, разумеется, следовало ожидать отдельного делового предложения от следователя Шидловского.

Такого предложения, да еще и при весомой поддержке господина Мальцева, которое если и не возвысит меня сразу до потомственного дворянства, то в самое ближайшее время вполне может обеспечить хотя бы дворянство личное. А это уже совершенно иной статус и законная возможность открыто свататься к Элеоноре, не боясь быть спущенным с лестницы.

От добротной печи, которая была по уму оборудована для готовки сразу нескольких блюд (в ней можно было не только томить чугунки, ставя их ухватом прямо в жар, но и жарить на тяжелых верхних чугунных конфорках-жаровнях), пахло так одуряюще заманчиво, что у меня под ложечкой не просто засосало. Накатила такая слабость, что от головокружения я едва не хлопнулся в настоящий голодный обморок.

— Зови уже, Настюша, своего ненаглядного жениха. Давайте поснедаем с дороги, — устало, но тепло улыбнулась мама.

Настя было открыла рот, желая возмутиться такому смелому определению статуса Игната, но благоразумно не стала этого делать. Она лишь быстро одернула и поправила свой простенький сарафан (наверное, единственный из оставшихся, потому как остальная одежда сестры сгорела в старом доме) и легким шагом выпорхнула за дверь, навстречу своему кавалеру.

Но как только она отошла к калитке на достаточное расстояние, чтобы не быть услышанной, мама мгновенно преобразилась. Взгляд ее потяжелел:

— Ты мне дашь хоть какое-нибудь вразумительное объяснение всему тому, что происходит? — зашипела она требовательным шепотом. — Почему этот уличный оборванец Игнат щеголяет в таком наряде, который, поди, стоит как всё наше сгоревшее жилище? Откуда взялся этот богатый дом? У меня много вопросов, Прохор. Во что ты ввязался? Честно ли ты живешь?

Я сперва предостерегающе поднял руку, но когда одного этого жеста, как и моего строгого, решительного взгляда, оказалось недостаточно, жестко оборвал явно назревающий материнский наезд:

— Давай договоримся так, матушка. Ты будешь принимать меня таким, какой я есть, и впредь не станешь вмешиваться в то, что я делаю. Ничего незаконного я не совершаю. Никого не граблю, да и своим парням не даю этого делать. Можешь поспрашивать у соседей: за последний месяц в нашем районе не произошло ни одной кражи. Ни одной! А всё потому, что мало того, что мои ребята сами не воруют, так они теперь не дают этого делать и чужим пришлым бандам. Мы держим порядок… Мы чиним вещи. Просто живи в достатке и доверяй мне.

Я сказал это настолько строго и веско, что мама даже отшатнулась. Она отвернулась, её глаза предательски заблестели от выступившей влаги, и она едва не запустила в ход главную защитную реакцию любой женщины — слезы.

— Хорошо, сынок… — тихо выдохнула она, сдаваясь.

Я тепло улыбнулся и крепко обнял самого близкого человека в этом чужом для меня мире. Конечно, мама (как, наверное, и должно быть) в будущем еще не раз будет делить мое внимание и спорить с моей любимой женщиной. Но это ведь совершенно разные весовые категории любви, и они обе — самые дорогие мне люди. Ну, и сестра, само собой.

За ужином мы ели и много смеялись. Вкуснейшее, тающее во рту тушеное мясо, мягкий свежий хлеб, приготовленная мамиными руками яичная лапша, с которой не могли бы сравниться ни одни элитные заморские макароны из моего прошлого-будущего…

Но даже не это было главным. Главным было то, что мы сидели за одним столом, радовались простым вещам и искренне смеялись. Я пытался припомнить: а в прошлой, той моей жизни, случалось ли у меня нечто подобное? Нет. Однозначно нет.

Резкий стук в дверь, к великому моему сожалению, безжалостно разорвал эту семейную идиллию.

Игнат сидел за столом, ужиная вместе с нами. Могли, конечно, заявиться какие-нибудь незваные гости. Но по негласному правилу нашей формирующейся «благородной банды», если мой верный заместитель находился рядом со мной, это заочно означало, что я в полной безопасности. Именно Игнат назначал тех парней, кто должен был нести караул возле моего дома. И если он сидел здесь, уплетая лапшу, значит, заниматься административной работой на улице было некому. Был, правда, там еще один смышленый парнишка, которого мой вероятный будущий зять готовил себе в помощники для особых поручений… Но тот малец пока еще только учился нашему ремеслу.

Я отложил вилку и тяжело поднялся из-за стола, бросив быстрый взгляд на напрягшегося Игната. Стук повторился — на этот раз громче и настойчивее.

Стук в дверь становился всё более настойчивым, тяжелым. Дерево гудело под ударами чьего-то кулака. Это однозначно позволяло сделать вывод: за порогом стояли не те люди, которые могли бы спонтанно заглянуть к нам на вечерний чай с пампушками или дружеский ужин. Гости с добрыми намерениями так в дом не ломятся.

В голове молнией мелькнула мысль: от моей малейшей реакции сейчас зависит то, как этот тревожный стук воспримут мама с сестрой. Я должен излучать абсолютное спокойствие. Ни единым мускулом лица я не подал повода заподозрить угрозу. Чего никак нельзя было сказать про Игната. Уличный рефлекс сработал мгновенно: парень тут же вскочил, инстинктивно сунув руку за спину, под полы нового пиджака — туда, где наверняка покоилась холодная сталь или тяжелый револьвер.

— Сядь! — негромко, но властно приказал я, хлестнув его взглядом.

Игнат как стоял, так и плюхнулся обратно, едва не разломав хлипкий стул от неловкого, резкого движения. Но даже этой короткой пантомимы хватило с лихвой. И Настя, и мама уставились на меня — строго, с немым вопросом и нарастающей тревогой в глазах.

Впрочем, пускаться в долгие успокоительные объяснения не было ни времени, ни желания. Нужно было открывать дверь.

Никаких резких движений. Уверенно, с прямой спиной я вышел в сени и решительно откинул засов, внутренне сжавшись в пружину, морально готовый к тому, что прямо сейчас придется бить на поражение. Крайне изматывающе, признаться, жить в таком ритме — постоянно вибрировать от напряжения и ждать смертельной опасности с минуты на минуту.

Дверь распахнулась. От человека, стоящего на крыльце, я никак не знал, чего ожидать. С одной стороны, нетерпеливый, нервный стук не сулил ничего доброго, но, раз дверь с петель он срывать не стал, оставалась надежда на конструктивный диалог. Окинув визитера быстрым взглядом в полумраке, я выдохнул: передо мной стоял не враг.

— Господин Жаров! Уж простите за не самую любезную встречу и отсутствие на моем лице бурной радости от вашего позднего визита… Но какова причина столь неожиданного появления? — ровным тоном выпалил я, намеренно не давая жандарму открыть рот первому и перехватывая инициативу.

Жарова я теперь считал не просто ситуативным союзником, а чуть ли не полноправным соратником. Раз уж этот служащий жандармерии нашел в себе стержень пойти против системы, рискнул погонами, сам открыл дело и арестовал-таки влиятельного Буримова, то мы с ним теперь точно тянем одну бурлацкую лямку. Сидим в одной лодке, где кругом одни акулы.

Жандарм тяжело, со свистом дышал. Мундир на нем сидел неровно. Было видно, что он очень спешил, а может, и вовсе бежал по темным улицам — дело для представителя его ведомства и сословия совершенно немыслимое, если только это не атака в штыковую на неприятеля.

— Пойдемте-ка выйдем, — предложил я, шагнув за порог.

По тому, как нервно Жаров косил взглядом в сторону темного огорода, где я недавно поставил добротный столик и удобные скамьи под старой яблоней, нетрудно было догадаться: предстоящий разговор категорически не предназначен для лишних ушей. Тем более, если эти уши принадлежат моим женщинам.

Мы прошли вглубь двора. Жандарм нервно отер пот со лба, блеснув в лунном свете пуговицами мундира, и глухо произнес:

— Из Москвы прибыл стряпчий… Адвокат для Буримова. И, судя по всему, дела наши крайне плохи, Прохор. Если этот душегуб всё же будет оправдан судом… Да я, признаться, заклятому врагу на поле боя не побоялся бы в глаза смотреть! Но на войне всё просто: там лицом к лицу с опасностью, пуля дура, штык молодец. А здесь… Здесь грязь, связи и подкуп. А Буримов ведь уже Богом клялся в камере, что со свету меня сживет, и до родных моих доберется…

Дела-а-а. Разворот неприятный, впрочем…

— Но мы же с вами этот вариант предвидели, — спокойно ответил я, доставая папиросу. — Вполне ожидаемо, что адвокат у человека с деньгами Буримова будет не местный уездный крючкотвор, а столичный, зубастый. Разве у нас не хватает собранной доказательной базы, чтобы надежно усадить его за решетку? Разве мало тех свидетелей и всеобщего общественного презрения к этому упырю?

Я говорил это ровно, уверенно, но на самом деле не особо понимал, почему обычный приезд столичного адвоката вызвал у бывалого жандарма такую откровенную, едва скрываемую панику.

Общественное мнение провинциальной Калуги сейчас было настроено категорически. Город не просто отвернулся от насильника — разозленная толпа была готова голыми руками растерзать Буримова в клочья. Здесь сработала старая, безотказная психология масс. Пока грозный лев жив, здоров и полон сил, к нему все боятся даже приблизиться, льстиво заглядывая в глаза. Но стоит царю зверей оступиться, угодить в капкан и получить тяжелую рану, как самый трусливый шакал, который раньше и носа бы из норы не высунул, дрожа от страха, теперь осмелеет, подойдет и с наслаждением укусит поверженного хищника за хвост.

Вот только если появится хоть малейшая вероятность, что этот самый «лев» сможет выкарабкаться, зализать раны и вернуть свою власть, — история примет совершенно иной, кровавый оборот. С этим насильником и завравшимся преступником я готов был разбираться по своим, жестким правилам, но пошел бы на это только в крайнем случае — если он умудрится выйти из зала суда на свободу.

А ведь опытный адвокат вполне может переломить общественное мнение! Представит всё так, будто кристально чистого человека, щедрого мецената и главную опору всех уездных сирот, вероломно оговорили. Что безжалостный режим обвинил его в преступлениях, которых он и в мыслях не держал. А уже доказанные эпизоды попытается вывернуть наизнанку: мол, корыстные девицы просто решили наглым шантажом вытянуть из почтенного купца деньги. И это будет явный камень в мой огород, ведь я в этом процессе выступаю не только как ключевой свидетель, но и как негласный помощник обвинения.

— Господин Жаров, вы так мне и не ответили, — спокойно произнес я, глядя жандарму в глаза. — В чем именно состоит особая сложность? Ну, будет адвокат не из местных, и что с того? Тем более что те немногие стряпчие, которые практикуют в Калуге, за подобное грязное дело попросту не взялись бы, опасаясь широкого общественного резонанса и гнева толпы.

Жандарм тяжело вздохнул и болезненно поморщился.

— Всё никак не могу привыкнуть к тому, как вы строите свои фразы и подбираете слова, Прохор… Впрочем, сейчас не об этом. Это не просто столичный адвокат. Это человек, который, как считают в высшем свете, не проиграл ни одного крупного дела. Я в годы службы в Москве лично присутствовал на его процессах и видел, сколь это яркий, гипнотический и незаурядный оратор. Он способен убедить присяжных в чем угодно… Фамилия его — Плевако.

А вот тут я так и сел на лавочку. Вернее сказать, тяжело осел, почувствовав, как ноги внезапно стали ватными.

Кто такой адвокат Федор Никифорович Плевако, я знал прекрасно. Настолько прекрасно, насколько об этом вообще мог знать образованный человек из будущего. Слышал о нем, читал исторические статьи. В моем времени даже выходил красочный сериал про этого знаменитейшего юриста, который каждое свое судебное заседание превращал в полноценный, виртуозный спектакль. На его процессы столичная публика покупала билеты у перекупщиков, как на премьеру в модный театр.

— Противник у нас, мягко говоря, сильный… — задумчиво и глухо произнес я. — Значит, будем готовиться. Свой спектакль дадим. Да такой, что суд содрогнется.

Я пытался ободрить своего соратника, но на самом деле отчаянно пытался приободрить самого себя. В прошлой жизни я не то чтобы часто соприкасался с работой топовых адвокатов или прокуроров. Если и приходилось бывать на судах, то чаще всего по скучным хозяйственным арбитражам. Да, я увлекался юриспруденцией, немного знал законы России — по крайней мере те, что напрямую касались меня и моих делах.

Но я не хотел тешить себя пустыми иллюзиями. Глупо было надеяться на то, что я, даже со всеми своими знаниями из будущего, вдруг окажусь тем самым уникальным гением, который сможет на равных состязаться в словесной дуэли с великим адвокатом, чье имя золотыми буквами осталось в веках.

А еще с полной уверенностью можно было утверждать: адвокат, который принципиально не проигрывает судебные процессы, добивается этого в первую очередь потому, что попросту не берется за заведомо провальные дела. Громкое, великое имя на безнадежных тяжбах не сделаешь. Как не сделаешь его и на тех судах, где победа оказалась лишь частичной, с душком гнилого компромисса.

Вывод напрашивался пугающий. Значит, Федор Плевако — блестящий юрист, явно не страдающий от недостатка гонораров и славы, эхо которой докатилось даже до провинциальной Калуги, — увидел в деле Буримова лазейку. Увидел ту самую спасительную нить, за которую можно потянуть, чтобы вытащить своего состоятельного клиента на свободу, развалив все наши старания.

А уж если эта скотина выскользнет из-под катка правосудия, то, судя по его нраву, он непременно начнет мстить. И делать это будет страшно, с особым, извращенным купеческим размахом. Что же касается его собственного роскошного особняка, который дотла спалили мои ребята, — Буримов наверняка уже сложил в уме два и два, прекрасно понимая, из чьих именно рук чиркнула та спичка.

— Завтра, сразу после вашей смены, я предлагаю встретиться еще раз. Сядем и попробуем детально обсудить, на чем именно мы будем выстраивать железную линию обвинения, — жестко предложил я Жарову, ломая повисшую тяжелую паузу.

В любой другой ситуации жандарм наверняка поспешил бы одернуть меня, поставить на место или даже поднять на смех такую неслыханную дерзость. Это выглядело так, словно желторотое яйцо пригласило опытную курицу для ведения философской беседы о тонкостях сыска. По крайней мере, именно такая аналогия могла родиться в воображении Жарова — образованного дворянина, да еще и состоящего, как я уже успел понять, при весьма немаленькой полицейской должности.

Но вместо спесивого отказа он глухо произнес совершенно другое:

— У нас в управлении руководство сменили. И начальник жандармерии, и обер-полицмейстер в городе теперь новые. Из пришлых.

— Так это же, по идее, нам на руку… — начал было я.

В голове сразу мелькнула логичная мысль: те столичные назначенцы, кто пришел на смену зажравшимся старым элитам, еще не успели испачкаться в коммерческих связях с Буримовым. А значит, будут топить его по-серьезному, ради выслуги, отчетности и новых звезд на эполетах. И если уж включится жесткий административный ресурс государства, то никакие гениальные адвокаты не спасут. Но, как оказалось, я еще слишком самонадеянно и неуверенно плавал в мутном море политических реалий того времени.

— Я не могу всего понимать и знать наверняка, это лишь Господу Богу дозволено, — покачал головой Жаров, горько усмехнувшись. — Но я почти уверен: Буримов для новых властей, а возможно, и для самого губернатора — фигура крайне удобная. Чтобы навести в уезде свои, жесткие порядки, им придется ломать хребет местному сопротивлению — всем этим зажиточным промышленникам и влиятельным купцам, привыкшим к сытой вольнице. А судя по всему, наш новый губернатор признает лишь ту власть, которую сам крепко держит за горло. Сломанный, сидящий на коротком поводке и замазанный в уголовщине Буримов, готовый сдать всех конкурентов ради спасения своей шкуры, — для них идеальное орудие.

А Жаров-то умен. Чертовски умен. И куда только подевался весь тот восторженный юношеский задор, с которым он еще недавно допытывался у меня о заморских новаторствах в области криминалистики? Сейчас, прямо на моих глазах, этот интеллигентный следователь стремительно превращался в матерого волка. Хищника, который отчетливо осознает, в каком диком, пропитанном циничными интригами лесу ему приходится выживать и работать.

Неожиданно громкий, на повышенных тонах разговор у входных дверей заставил нас обоих одномоментно вздрогнуть и обернуться. Я быстро, скользящим шагом вышел из-за раскидистой кроны старой яблони, которая могла бы укрывать нас от палящего солнца, если бы оно только светило — но небо оставалось по-осеннему хмурым, налитым тяжелым свинцом и преддождевой сыростью.

— Да у нас сегодня в доме прямо день открытых дверей какой-то. Какие… неожиданные гости, — процедил я сквозь зубы, не испытывая ни малейшего удовольствия от происходящего, и твердым шагом направился к крыльцу, чтобы встретить очередных визитеров.