Калуга.

7 июня 1887 года.

Утром я проснулся разбитым и тревожным, с тяжелой головой после бессонной ночи. Но с самого раннего утра нужно было спешить на завод, куда именно сегодня должен был прибыть с инспекцией сам губернатор. Все мастеровые и инженеры предполагали, что Его Превосходительство вновь отменит и перенесет встречу, потому как в городе действительно происходили очень важные и скандальные события. И когда я прибыл на завод, то был уверен, что все эти авральные приготовления напрасны. А мы, к слову, вычищали все цеха и пространство внутри кирпичного периметра так тщательно, что словно бы готовились к приезду самого императора.

Многие рабочие, кто уже прознал, что ночью в городе произошел грандиозный пожар, только и говорили о том, что зря они тут с самого рассвета мётлами орудуют, глотая угольную пыль. Что зря выкатили и поставили на начищенные рельсы два блестящих свежей краской паровоза, один из которых был почти что тот, в котором я хотел бы видеть будущий «царь-поезд». Мужики ворчали, что слишком много чести будет, и губернатор нас своим присутствием сегодня точно не пожалует.

Потому, когда по цехам пронёсся взволнованный слух и запыхавшиеся посыльные прибежали на проходную сказать, что губернаторский экипаж всё же на подъезде, это стало для всех настоящим шоком. Пронзительно взревел заводской гудок, сообщая, чтобы все немедленно разбежались по заранее распланированным местам. Началась суета.

Однако традиционный каравай был уже изготовлен. Оказалось, что у Игната матушка — настоящая кулинарная мастерица. Ей выдали с барского плеча дефицитных продуктов, и она испекла не просто пирог, а настоящий шедевр, который издали, если сильно не присматриваться, своими очертаниями был похож на паровоз. И вот такое оригинальное подношение, с резной деревянной солонкой на самом верху, наше руководство и собиралось торжественно вручить губернатору Булыгину.

Губернаторский выезд в сопровождении конной охраны тяжело подкатил к проходной. Я стоял в приветственной свите начальника завода Шидловского. Рядом находился и истинный хозяин Калуги, вернее, другой хозяин, теневой — знаменитый промышленник Мальцов.

— Господин начальник завода, — едва слышно зашептал я, чуть наклоняясь к Шидловскому. — Я понимаю, что сейчас крайне неуместен, и что гнев ваш обрушится на меня, но вы не станете прямо сейчас меня отчитывать при высоких гостях. Потому рискну сказать… Я сделал полшага ближе. — Вам не кажется, что чертежи нового поезда, вашего, ну и в какой-то степени моего проекта «царь-поезда», могут вот так запросто отойти Мальцову?

— А ну немедля замолчи, поганец! — не поворачивая головы в мою сторону и сохраняя на лице приклеенную подобострастную улыбку, сквозь зубы прошипел Шидловский.

— Я замолчу, господин начальник, — так же тихо, но твердо ответил я, глядя, как губернатор неспешно выходит из экипажа. — Но к слову: я умышленно допустил некоторые серьезные просчёты в тех чертежах. А как еще больше улучшить паровой двигатель — даже и не говорил вам. Это чтобы вы знали. Чтобы если вдруг прямо сегодня проект нашего завода обманом или административным ресурсом отойдёт Мальцову, то у меня в голове есть проект, который намного лучше того, что мы сегодня будем им показывать. Вы должны об этом знать прямо сейчас, чтобы ваше доброе имя, да и мое место вместе с вами, не кануло в Лету, и мы не остались за бортом.

Шидловский еще что-то яростно пробормотал, едва размыкая губы, и виртуозно загнул несколько весьма красноречивых нецензурных фраз. Но приторная улыбка с его лица так и не сошла — маска радушия сидела намертво. К нам неспешно направился сам губернатор, и начальник главных паровозных мастерских Калуги, одернув мундир, подобострастно сделал первый шаг навстречу главному губернскому чиновнику.

Арсений, личный порученец и верный подручный начальника, торжественно, на расшитом рушнике самолично вынес гостям тот самый каравай, искусно вылепленный в виде пузатого паровоза.

Инспекция началась. Огромный завод замер в ожидании. Я искренне надеялся, что тот тщательно отрепетированный спектакль, который мы должны были сегодня разыграть, сработает как часы. И что в итоге именно наш завод, пускай и при вынужденном содействии колоссальных производственных мощностей промышленника Мальцова, получит этот главный, судьбоносный заказ в истории Калуги. Только так мы сможем навсегда войти в историю железнодорожного транспорта империи.

Губернатор принял подношение, откусил немного свежего каравая и даже не поморщился, чем вызвал радостные улыбки на лицах и начальника Главных паровозостроительных мастерских, и Мальцева.

Правда, тяжелый взгляд, который был обращен к последнему, недвусмысленно говорил о том, что не всё гладко в отношениях между губернатором и теневым хозяином губернии.

Два паровозных состава стояли на рельсах. Внешне они казались практически однотипными, кроме того, что у одного из них вагон был обшит стальными листами. Я не мог вспомнить, применялась ли технология прототипов бронепоездов во время Гражданской войны в Северной Америке, но знал точно, что они появились во время англо-бурской войны, которая еще не состоялась, но чуть больше чем через десять лет должна была случиться.

В любом случае это было новаторство, о котором не знали даже англичане, которые, как я впоследствии узнал, бывали в Калуге наездами и инспектировали производство. А ведь, по сути, они ходили надутыми индюками или павлинами и только морщились от того, что всё им не нравилось и всё было плохо. Не так, как в их «благословенной», а по мне, так, напротив, покинутой Господом стране.

— На каком из паровозов мы поедем? — спросил Булыгин, и Шидловский вздрогнул, со страхом посмотрев на меня.

— Полагаю, что на «Царь-поезде», — лихо ответил Мальцев.

— Аварию отменяем! — зашипел своему прихлебателю Арсению Шидловский.

Я поморщился от нерешительности моего начальника, отошел в сторону и преградил путь Арсению.

— Ты чего? — испуганно спросил он, наверное, прочитав на моем лице решимость идти до конца.

Я пожал плечами, пропуская Арсения вперед, но тут же последовал за ним. Как только он зашел за угол, я, мысленно понимая, что ставлю всё на кон и, возможно, действую не совсем благоразумно, ударил его чуть ниже затылка. Удар вышиб из него дух, и нокаутированный помощник инженера тихо сполз по стенке.

Я тут же поспешил вернуться в свиту, где мое краткое отсутствие даже не было замечено. Все взгляды были сконцентрированы исключительно на губернаторе. Особенно старался Шидловский. Понимая, что он лишь исполняющий обязанности начальника завода и от сегодняшнего дня зависит, будет ли он и дальше управлять этими производственными мощностями, он ловил каждый взгляд, каждое движение губернатора.

Мальцев делал примерно то же самое, но старался не подавать виду, проявляя некоторое своеволие и своенравие.

Расстояние, которое должны были проехать эти поезда, развивая внушительную скорость более чем в пятьдесят километров в час (а «Царь-поезд» с новой паровой установкой, вернее, слегка модернизированной старой, так и вовсе под восемьдесят), составляло несколько верст. Да, мне до сих пор было намного удобнее измерять всё в метрической системе, не признанной пока в Российской империи и называемой здесь французской.

Мы сели в бронированный вагон. Внутри стоял столик с закусками, вином, пыхтящим самоваром, чаем, сахарными кренделями и пряниками. Была щедро нарезана духмяная колбаса и ветчина, от одного вида которой у меня потекли слюнки. Всё для комфорта и удобства, чтобы проехать каких-то там минут двадцать от силы, если паровозы не будут набирать свою крейсерскую скорость.

Шидловский знал, что прямо сейчас на двух параллельных железнодорожных ветках, находящихся рядом друг с другом, по которым мы должны были проехать, лежит массивное поваленное дерево. Словно вчерашний легкий ветерок был способен свалить такого лесного исполина.

Это не должно было стать аварией в полном смысле слова. Это должно было продемонстрировать экстренное торможение, необходимость которого могла возникнуть на любом участке всё более расширяющейся железнодорожной сети Российской империи. Пути прокладывали через глухие места, порой они проходили сквозь густые леса, где на полотно в любой момент могло рухнуть дерево. Вырубать широкие просеки на протяжении всего пути казалось делом немыслимым и слишком затратным, хотя это и предписывалось нормативными документами, принятыми при строительстве железных дорог.

И вот локомотив запыхтел, дав предварительно длинный гудок, и плавно, как-то нежно, без рывков, сдвинулся с места.

Булыгин пристально посмотрел на заранее налитые стаканы с чаем в серебряных подстаканниках. Именно по ним нагляднее всего можно было судить о плавности хода. Впрочем, особой нашей заслуги в этом не было: паровозами управляли самые опытные профессионалы-машинисты, которых только можно было найти в промышленной Калуге. Да и новые, тщательно подогнанные деталь к детали паровозы не скрипели, не издавали угрожающих стуков, намекающих на то, что всё вот-вот развалится. Механизмы были обильно смазаны, потому и управлять ими, на мой взгляд, было не так уж и сложно.

— Уже хорошо, — удовлетворенно дал характеристику старта нашего путешествия Булыгин.

Губернатор был в прекрасном расположении духа, особенно в те моменты, когда я, словно бы нечаянно, попадался ему на глаза. Я был одет с иголочки, в свой лучший и единственный приличный костюм. Наверное, будь я лет на десять старше или носи я очки, как тот же Арсений, которому они придавали солидности и видимости ума, я бы так не выделялся. Но я был слишком молод для того, чтобы в принципе присутствовать в губернаторской свите.

— Нашел все-таки возможность пробраться, — прошипел мне на ухо Шидловский, поймав момент.

— Авария будет, — жестко, не повышая голоса, припечатал я. — А потом хоть убивайте меня. Но если губернатор не увидит последствий воочию, не поймет, как это может спасти жизни, то мы еще слишком долго будем обивать пороги кабинетов, выклянчивая разрешения на внедрение каждого новшества.

Я шел ва-банк. Мои мысли уже лихорадочно прокручивали варианты отхода и вопросы о том, куда мне бежать, если всё пойдет прахом. Сегодня вечером должны приехать мои родные — мама и Настя. У меня есть немного денег. Относительно немного, но в четыреста раз больше, чем было у моей семьи в тот момент, когда тело Прошки оказалось оккупировано мной, человеком из будущего.

О том, что дерево уже повалено на пути, знали только я, Шидловский, оглушенный Арсений и, если не считать моих ребят-беспризорников, которые это дерево и свалили, больше никто. Сохранить такую тайну было не так уж и сложно.

А вот для Шидловского расклад выходил скверный: начальник Главных паровозных мастерских де-факто становился соучастником диверсии. Но я был абсолютно уверен в своих расчетах. Я знал, что ничего фатального не произойдет. Надежности той инновационной сцепки, что была установлена на наших вагонах, с лихвой хватит, чтобы состав не рассыпался в щепки при резком торможении.

Шидловский резко поменялся в лице. Его глаза наполнились паникой и влагой. Казалось, он прямо сейчас бессильно осядет на стул, обхватит голову руками и зарыдает, в отчаянии выдирая пряди своих русых волос.

— Что-то не так? — реакцию начальника тут же заприметил губернатор. А его помощник напрягся и даже схватился за кобуру, где у него явно не огурец был спрятан, а верный револьвер.

— Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешил заверить губернатора Шидловский, нервно сглотнув.

Между тем паровозы, дав почти одновременно по гудку и пройдя отмеченную линию, стали стремительно набирать ход.

Скорость примерно в пятьдесят километров в час — это так быстро для здешнего, неискушенного современника, словно в моем будущем летишь на гоночном болиде. Внешне абсолютно спокойным оставался только я один. Но это было фатальное спокойствие — холодная решимость идти до конца.

Да, когда мы изначально рассматривали возможность такого вот экстремального показательного выступления, то отметали прочь саму вероятность присутствия в поезде губернатора. И это даже несмотря на то, что была проделана уйма инженерных расчетов, а система резкого торможения «Царь-поезда» блестяще показала себя во время двухдневных тайных испытаний.

— Быстро мы едем, — проговорил губернатор, стараясь не показывать пробивающегося страха, но при этом до белых костяшек вцепившись в подлокотники своего кресла.

Я посмотрел в окно, заранее прикидывая, как в аварийном случае быстро выбить стекольную раму. Впрочем, стекло здесь стояло особое — пускай еще не полноценно бронированное, но уже и далеко не такое хрупкое, чтобы разлететься вдребезги от любой оплошности машиниста.

За окном промелькнул огромный, раскидистый дуб, служивший отличным ориентиром. Значит, вот-вот. Сейчас начнется…

К счастью, все мягкие скамейки и кресла были намертво прикручены к полу и стенкам вагона, так что никто никуда не должен был «улететь». Все сидели на своих местах…

И тут началось…

Пронзительный, панический, срывающийся на ультразвук визг паровозного гудка ударил по барабанным перепонкам. В ту же секунду пол под нашими ногами не просто содрогнулся — он словно попытался уйти из-под ног. Массивная туша «Царь-поезда», или его заготовки, взревела и, казалось, напоролась на невидимую, но упругую стену.

Заскрежетали, высекая снопы искр, новые тормозные колодки. Безжалостная инерция — физическая сила, которой плевать на чины и звания, — швырнула нас вперед. Кто сидел, смогли удержаться на своих местах. Ну кроме Мальцева, который вальяжно, идеально выпрямив спину сидел на краешке лавки. Манерно. Вот так же и упал.

Я впился взглядом в лицо губернатора. Кинематограф еще только делал свои первые, неуверенные шаги в этом мире, но то, что я видел сейчас, было достойно лучших драматических кадров. Вся великосветская спесь, вся монументальная уверенность хозяина губернии слетели с Булыгина в десятую долю секунды.

Его аристократическое лицо стремительно потеряло краски, став пепельно-серым. Губы побелели и вытянулись в тонкую линию, а глаза расширились так, что белки жутко блеснули в полумраке вагона. Он вцепился в подлокотники с такой звериной силой, что, казалось, сейчас хрустнет красное дерево. Из его груди вырвался нечленораздельный, сдавленный хрип — звук человека, внезапно заглянувшего в бездну.

Его верный помощник, бравый офицер, дернулся было к револьверу, но инерция швырнула его грудью на стол. Пистолет со стуком вылетел из кобуры и заскользил по ковру, а сам охранник нелепо засучил руками, пытаясь удержать равновесие. Шидловский просто зажмурился, втянул голову в плечи и беззвучно шевелил губами, явно прощаясь с жизнью и карьерой. Теневой делец Мальцев, еще секунду назад излучавший вальяжность, теперь напоминал выброшенную на берег рыбу: рот приоткрыт, в глазах — чистый, первобытный ужас. Лежит на полу, глазеет по сторонам.

А за окном, на параллельном пути, разворачивалась настоящая катастрофа, ради которой всё это и затевалось.

Второй паровоз, оснащенный стандартной для 1887 года старой сцепкой, тоже начал экстренное торможение. Но законы физики были к нему беспощадны. В замедленной съемке моего восприятия я видел, как вагоны соседнего состава, не имея жесткой фиксации, начали налетать друг на друга. С жутким, рвущим душу металлическим лязгом их хлипкие буфера сминались.

Задние вагоны наваливались на передние, выдавливая их с рельсов. Деревянная обшивка одного из них треснула, брызнув во все стороны острыми щепами, словно взорвавшаяся бочка. Соседний поезд превращался в извивающуюся, пожирающую саму себя стальную змею.

Визг тормозов нашего «Царь-поезда» достиг апогея. В вагон ворвался едкий запах жженого железа и горячего масла. Но большого, катастрофического, дискомфорта уже не было.

Прямо по курсу, стремительно вырастая из утренней дымки, на путях лежал исполинский ствол дуба. Я его, как и все остальные, видеть не мог, но воображение рисовало четкую картину.

Его шершавая кора и обломанные ветви надвигались на нас с пугающей неотвратимостью. Булыгин зажмурился и инстинктивно выставил перед собой дрожащие руки.

Вот отметка мелькнула в окне — вновь большое дерево, сосна раздвоенная, выделяющаяся. Пятьдесят метров. Тридцать. Десять…

Наша инновационная сцепка, намертво державшая вагоны, не дала составу сложиться гармошкой. Модернизированная тормозная система вгрызлась в металл колес. Вагон дернулся в последний раз, скрипнул всеми своими сочленениями и… плавно замер.

Из самовара, чудом удержавшегося на столе, выплеснулся кипяток, замочив расписные пряники. И это было единственным разрушением внутри.

Тишина. Звенящая, оглушающая тишина, в которой слышалось только тяжелое, сиплое дыхание пассажиров и яростное шипение стравливаемого пара.

Я посмотрел в окно. Закопченный «нос» нашего локомотива остановился буквально в десятке метров от поваленного ствола. А вот на соседних путях царил хаос: два вагона конкурентов сошли с рельсов, накренившись под немыслимым углом, их сцепки были вырваны с мясом. Если бы там были люди, без жертв бы не обошлось.

Булыгин медленно, словно не веря, что всё еще жив, открыл глаза. Его взгляд метнулся сначала на ствол дерева за окном, затем на искореженный состав на соседних путях, и наконец — на меня и Шидловского. Руки губернатора всё еще судорожно сжимали подлокотники, но в расширенных зрачках на смену первобытному ужасу начало приходить ошеломляющее осознание того, свидетелем какого триумфа инженерной мысли он только что стал.

— Что здесь произошло? — потребовал объяснений губернатор.

Шидловский и Мальцев уставились на меня. А что, если на месте пристрелят? Нет, мой начальник, чтобы самому на себя тень не бросить, смолчит. А Мальцева использовали в темную. Но пусть посмотрят на другой поезд!