Калуга.

2 июня 1887 года.

Игнат не мог сойти с места. Он, словно завороженный, смотрел на то, как занимается огнем богатый дом Буримова. Жар уже начинал бить в лицо. Нужно уходить, а он не мог. Смотрел, как завороженный.

Множество эмоций переполняли парня, причём Игнат с каким-то мстительным стыдом ловил себя на мысли, что главная из них — это горечь. Горечь от того, что в этом особняке так и не получилось как следует пограбить. Ну, или, если называть вещи своими именами — взять справедливую плату за те бесчинства и кровь, что творил фабрикант Буримов.

— Дмитрий, уходить надо! — хрипло крикнул Игнату один из товарищей, дернув за рукав тужурки.

На таком рисковом деле использовать собственные имена было, конечно же, верхом безумства. Но еще большей глупостью было стоять и разинув рот наблюдать за тем, как весело гудит пламя, особенно когда из дверей уже выскочили очумевшие от дыма охранники Буримова. В отблесках разгорающегося пожара зловеще блеснула вороненая сталь револьверов в их руках.

Игнат очнулся. Со всех ног, стартанув как тренированный бегун, он рванул в спасительную темноту переулка, в сторону заброшенных складов — туда, где должны были встретиться участники этой ночной акции.

Дело, которое будоражило его сознание, заставляло надеяться, верить, боятся, было сделано. И он бежал, задыхаясь от адреналина, но почему-то долгожданного успокоения не приходило. Камень с души не падал. Тот убитый буримовскими приказчиками парнишка всё равно словно бы стоял перед глазами, и его бледная тень укоризненно качала головой. Мол, всё, что они делают сейчас со спичками и керосином — неправильно.

На пожарной каланче истошно зазвенел набатный колокол, к пылающему дому начали сбегаться околоточные и зеваки. А мальчишки, растворившись в ночном городе, безмолвно брели каждый к себе домой. Ими владел странный, липкий стыд. Они уже понимали, что никого не убили, что спалили всего лишь дом, бездушное имущество. Но человеку, не привыкшему к уголовщине, сложно решиться на преступление, даже если оно кажется актом высшей справедливости.

И только молились, чтобы было без жертв. Мало ли, и наблюдатели в чем-то ошиблись, утверждая, что в доме только охрана и прислуга и есть. И пожар начинался в том крыле дома, что был подальше от заселенных комнат.

* * *

Калуга.

5 июня 1887 года.

Удивительно, но прошло три дня, и никаких карательных действий в мою сторону не последовало. Да, время здесь текло иначе. Люди в этой эпохе были еще не такие суетные, как в том безумном будущем, которое оставил я. Но между тем, даже немного пораскинув мозгами и послушав уличные толки, можно было прийти к определенному выводу, откуда растут ноги у этого затишья. И Жаров знал и мои показания там были. А то, что Немого уже могут со мной ассоциировать — факт. Нас многие видели вместе. Специально. Теперь он моя защита. Одна из.

Буримов был арестован сразу после пожара. Потом, благодаря взяткам, остаткам своего могущества, отпущен. Но после, как я догадался, после прямого вмешательства губернатора, жандармы арестовали его вновь, когда тот даже не успел доехать на извозчике до своих пепелищ.

Общественная молва кипела, уездная Калуга бурлила как раскочегаренный самовар. Вскоре по железной дороге дошли и свежие московские газеты. А вот там уже стараниями репортеров чуть ли не в подробностях были описаны те дикие бесчинства, что творились в нашем городе. В купе со скромной газетной местной статьей, да слухами, которые множились в неизбалованной скандалами Калуге, образ злодея рисовался красочный.

А пока… я наслаждался прекрасными минутами своей второй молодости, окунаясь в нее с головой.

— Кто ты, Прохор? — тихо, но очень серьезно спросила меня Элеонора.

Мы лежали в обнимку на колком, пахнущем пылью и луговыми травами сене, под крышей старого сарая возле ее дома. Ее отец, Рудольф Карлович Циммерман — мой бывший непосредственный начальник, но всё еще весьма весомое лицо на заводе — находился в это время в главном доме. И это еще больше будоражило нутро.

Немец пил вечерний чай и был, скорее всего, совершенно безмятежен. Он свято верил, что его дочка, как это бывало и раньше, уединилась с книгами во флигеле, чтобы ее никто не отвлекал. Там горел свет, чадили свечи. Никто мою любимую не отвлекал, как она утверждала, когда она уединялась. Наверное, и в голову не могло прийти родителю, что его дочь вот такая… С виду-то эмансипе-недотрога.

Так что мы были тут, в полумраке сарая.

— Кто я такой? Может быть, в меня вселился дух какого-нибудь великого человека? Например, Михаила Васильевича Ломоносова? — попытался отшутиться я, зарываясь лицом в ее волосы.

Но шутка вышла натянутой. Слишком уж часто стала задавать Эля один и тот же вопрос. Слишком уж я не соответствовал ни своему возрасту, ни сословному положению, ни даже внешнему виду. За этот сумасшедший месяц я изрядно прибавил в весе, мышцы налились силой от тяжелой работы. Да и в целом, глядя на себя по утрам в мутное зеркало, я с удивлением понимал, что словно бы повзрослел на пару лет. Взгляд стал другим — взглядом человека, который знает слишком много.

Может, это мое взрослое сознание так диктует условия телу? Трансформирует его, силой подстраивая юную плоть под свою сформировавшуюся сущность. В подростковом возрасте, как я помнил, часто случаются такие гормональные скачки: парень буквально за месяц-другой вытягивается в плечах, матереет на глазах и из угловатого юнца превращается в молодого мужчину.

Вспоминаю, как в той, другой моей жизни мальчишки и девчонки уходили из школы на летние каникулы, а в сентябре возвращались уже такими сложившимися дядьками и тетками, что диву даешься.

— Я не знаю, чей дух в тебя вселился, но теперь понимаю одно… — прервала мои мысли Элеонора, смущенно пряча лицо. — Я ведь порочная женщина, Прохор. Прямо как Анна Каренина, которая не смогла совладать со своими низменными страстями…

Порочная она! До самого, непосредственного порока так и не допускает. Впрочем, и я понимаю, чем такие «допуски» могут обернуться.

Я чуть привстал на локтях, нависая над ней в полумраке сарая, пахнущего сухой пылью и луговым клевером.

Строго говоря, настоящей женщиной она еще не стала — до самого главного у нас дело так и не дошло. Сама не допускает, не доверят беззаветно. Значит, где-то в глубине души у нее еще жили сословные предрассудки и вполне понятные сомнения относительно нашего будущего. Но я ее не торопил. Я прекрасно понимал, сколь много мы платим и сколько еще проблем наживем из-за этих тайных встреч.

— Ты только под поезд не бросайся, Каренина, — усмехнулся я, легонько поцеловав Элеонору в теплую шею. — И твердо помни, что все сложности мы можем решить сообща. Я всегда с тобой, Эля. И я совсем не Вронский, который, по сути своей, предал Анну. Да и ревнивого мужа с детьми у тебя, слава богу, нет.

«Правда есть Аркаша, который затаился и явно же готовит какую каверзу,» — подумал при этом я.

Она тяжело, прерывисто задышала и вдруг, оказавшись неожиданно сильной, уперлась ладонями мне в грудь, решительно оттолкнув назад на сено.

— Какие же мы глупости творим… И я уже почти готова натворить еще больших глупостей, но я тебя прошу — не надо, — ее голос дрожал от сдерживаемого желания. — Заручись согласием моего отца, и вот тогда… тогда я позволю тебе делать со мной всё, что ты захочешь.

«Ты наверное даже и не догадываешься, сколько сцен всяких разных я представил после таких слов,» — чуть было вслух не выронил я.

В этом, наверное, был свой, совершенно особенный шарм — во всех этих наивных подростковых играх. Хотя я думал, что барышня, которой уже минул двадцать один год, должна кое-что понимать в жизни и не дразниться вот так, ходя по самому краю.

В своей прошлой жизни я повидал немало пошлости. И это ведь наглая ложь, что в Советском Союзе секса не было — был, да еще какой. Так что подобные невинные игры меня только сильнее заводили. Они словно бы давали возможность заново насладиться той забытой юностью, когда всё только предстоит открыть, когда каждый шаг через запреты рождает настоящую бурю.

Но всему свое время. Я не обольщался мыслью, что если бы мы прямо сейчас, в этом сарае, занялись любовью, то это разом решило бы проблему нашего статусного неравенства. Хотя, черт возьми, приятного было бы немало.

— Почему я старше тебя по годам, а мне всё кажется, что ты уже и с женщинами был, и… — Элеонора замялась, вглядываясь в мои глаза. — Не знаю… Будто бы ты и старше, и гораздо умнее… опытнее.

— И сейчас ты, конечно же, вновь спросишь меня о том, кто я такой, — мягко перебил я. — А может, уже пора просто принять меня? Не спрашивая ни о чем, не рассуждая, а просто отдаться чувствам?

— Ох, Прошка… Если я хоть немного расслаблюсь… — улыбаясь и лукаво сверкая глазами в темноте, прошептала она, и теперь уже сама навалилась на меня, прижимаясь горячим телом

Она была в легком ситцевом сарафане. Мы, конечно, не были обнаженными, хотя волю рукам нет-нет да позволяли, то и дело с испугом одергивая друг друга — нельзя. Я прекрасно понимал, что при желании мог бы ее уговорить. Мог бы перетерпеть эти слабые, протестующие толчки в бок, когда целовал ее в шею — в то самое чувствительное место, через которое, как я уже успел понять, можно было подобрать верный ключик ко всему остальному.

Но она была абсолютно права: чтобы перевести наши отношения на новый уровень, нужно решать проблему со статусом. И это моя забота.

Как заручиться поддержкой упрямого Рудольфа Карловича? Пока непонятно. Естественно, старый немец ухватится за деньги и связи семьи этого лощеного хлыща Аркадия. Отец уже дал свое слово, но пока что сделка не работает.

А если вспомнить политику… Пусть немцы в Российской империи — это не евреи за чертой оседлости, но свои тонкости во вступлении в брак с иностранцами имеются. Особенно сейчас, на фоне крайнего охлаждения отношений с Германией и начала таможенных войн с кайзером.

Так что Элеонора, выходя замуж за Аркадия, прорубает для отца серьезное «окно возможностей» и обеспечивает всей семье железную защиту. Родственники жениха — сплошь чиновники да владельцы мануфактур. Я-то прекрасно понимал эту схему: казнокрады берут взятки, а потом вкладывают их в заводы собственной родни, легализуя и отмывая таким нехитрым образом грязные капиталы.

Вот когда получится окончательно сломить и растоптать Буримова, я планировал вплотную заняться этим семейством. Но браться за второе дело, не добив первое — верный путь надорваться. Банально не хватит ресурсов. Да и пацанов уличных я бы теперь привлекал поменьше. Совесть, мать ее, всё равно скребла на душе. Перед глазами так и стоял тот нелепо погибший мальчишка, который выслеживал Буримова и попался его подручным под горячую руку.

— Я слышала, что сам губернатор всерьез заинтересовался делом этого насильника, — Элеонора после долгого, жадного поцелуя вдруг отстранилась от меня. Она отошла в сторонку, присела на толстое бревно и стала смущенно обирать сухие соломинки, застрявшие в ее роскошных черных волосах. — Так что, думаю, толк из этого ареста выйдет.

— На это и был точный расчет. Если бы не личный интерес губернатора и не шум в газетах, свалить этого фабричного гиганта было бы почти невозможно, — ответил я. Через каждое слово я невольно делал глубокие, тяжелые вздохи, искренне сожалея, что наши тайные объятия прервались. Я боролся с острым, первобытным желанием подойти, сгрести Элеонору в охапку, увлечь обратно на сено и всё-таки переступить черту.

— Чего это ты так томно вздыхаешь? — с лукавой усмешкой спросила девушка, явно желая подразнить меня.

Она нарочито выставила ножку, чуть задрав подол сарафана выше коленки, а потом медленно поправила сползшую лямку так, что едва не обнажила высокую грудь. Она играла. Но играла не только со мной — она играла с собственным огнем. Природа брала свое, звала нахрапом, но разум пока еще держал хрупкую оборону.

Природа всегда сильнее, когда разум молод и неопытен. Именно поэтому самые страшные каверзы и непоправимые ошибки совершаются до двадцати лет. Но у нас так вышло, что, обладая юными, горячими телами, мы имели слишком развитый рассудок (у Элеоноры в силу воспитания, у меня — в силу прошлой жизни), чтобы бездумно плодить себе проблемы. Впрочем, я понимал: еще пара таких вечеров на сене, у меня банально сдадут нервы, и терпение лопнет. И, к слову, я был уверен, что противоположная сторона в конечном итоге будет этому только рада.

— Что именно пообещал Аркадий твоему отцу? Должность? Повышение? — спросил я, пытаясь остудить голову.

— Прежде всего — погасить наши долги, — глухо ответила она. — У семьи висит огромный долг, в том числе и за этот дом. Отец зарабатывает на заводе не так много, как все думают. А дом, сам видишь, весьма статусный. У нас и собственный водопровод, и даже ватерклозет в доме оборудован. В этом году обещали провести телефон и электричество. А это всё стоит неимоверно дорого. Кроме того, кругом нужны взятки. И тому же батюшке Аркадия тоже нужно нести конверт… Как бы я сама не оказалась в итоге этой самой взяткой, — последние слова Элеонора словно выплюнула, горько скривив губы.

Я промолчал. Как разрубить этот финансовый узел, я пока не знал.

— Завтра на осмотр завода прибудет сам губернатор со свитой, — сменил я тему на более насущную. — Если всё сладится как надо, то, думаю, я сделаю большой шаг вперед по службе. Пока я числюсь простым подмастерьем, но по факту уже назначен техническим инспектором. А там, глядишь, и еще выше шагну… Мне бы только настоящую корочку выправить. Свидетельство о том, что я хотя бы реальное училище или гимназию окончил. С правильной бумагой дела пошли бы в гору.

Элеонора вдруг замерла. Сухие травинки выпали из ее пальцев.

— Так вот зачем я тебе… Ты не поэтому ли со мной? — резко встрепенулась она, устремив на меня потемневший от внезапного подозрения взгляд.

— Нет, конечно! — поспешил сказать я. Быстро встал, шагнул к ней и крепко обнял, прижав к себе.

— Да чувствую я… — она тихо уткнулась мне в плечо. — Что ты необычный, поняла сразу, еще когда ты только ко мне пришел. И вроде бы неказистый с виду, не сказать что…

— Красавец Вронский? — усмехнулся я в полумраке. — Да не бойся, можешь называть вещи своими именами. Настоящего мужчину, если рядом с ним умная женщина, красит не столько его стать и смазливое лицо, сколько ум и жесткая хватка. Хотя я обещаю тебе, что буду держать себя в хорошей физической форме. Мне не повезло только в одном — родиться в семье простого мастерового, а не дворянина.

— Если бы ты был крестьянином, было бы еще хуже, — резонно заметила она, погладив меня по спине.

А вскоре, после очередного страстного поцелуя и некой вольности рук, которая вновь едва не уложила нас в горизонтальное положение на шуршащее сено, мне пришлось уйти. Словно ночной вор, воровато оглядываясь по сторонам в густой тени деревьев, я перелезал через высокий дощатый забор усадьбы Циммерманов.

Мне нужно было срочно возвращаться домой. Вновь предстояло мало поспать, а с утра — готовиться к приезду своей семьи. Мать и сестра Настя больше не могли находиться у дальних родственников. Точнее, пока не могли, пока эти самые ушлые родичи не сообразили, что через меня из Насти и мамы можно было бы тянуть неплохие деньги на проживание.

Ну и, если признаться честно самому себе, дремавшие где-то внутри непонятные родственные чувства всё равно брали надо мной верх. Сестра должна быть рядом, под моей защитой.

— Свои! — негромко бросил я, выныривая из темноты переулка и подходя к своему двору.

Один из парней — из тех самых взрослых, крепких фабричных богатырей, которые недавно примкнули к нашему подростковому движению, — был начеку. Какая-никакая, а всё же надежная охрана в это неспокойное время.

— Кто-то приходил? — спросил я, пожимая его мозолистую руку.

— Околоточные тебя спрашивали, — хмуро доложил парень, озираясь на пустую улицу. — Я сказал, что не ведаю, где ты шляешься. Но если бы они всерьез хотели тебя взять, то оставили бы здесь в засаде своих… как ты их там смешно называешь… «ментов». Фараоны.

Я, конечно, внутренне напрягся. Даже не представляю, какие бюрократические и кабинетные бои сейчас выдерживает следователь Жаров. И даже несмотря на неоспоримые доказательства вины Буримова, ему всё же пришлось первоначально отпустить этого богатенького злодея на поруки, хотя вскоре, после вмешательства сверху, его и взяли вновь.

Я уже взялся за кованую ручку и открыл дверь своего дома, как из темноты улицы вынырнули запыхавшиеся фигуры.

— Пожар! Дом насильника горит! — подбегая к крыльцу, горячо выпалили ребята — младшие в нашей когорте, которых к большим делам не приставляли и уж точно не вовлекали в сегодняшнюю ночную акцию.

Я напрягся еще больше. По спине пробежал неприятный холодок. Была же четкая договоренность, что дом Буримова начнет полыхать только ближе к утру! А сейчас на городских часах еще не было и полуночи, как акция уже оказалась совершена. А значит, как ни крути, получается, что у меня теперь нет железного алиби.

Одно дело — поджог под утро, когда околоточные могли бы прийти и увидеть меня уже мирно спящим в постели. А еще кто-нибудь из соседей обязательно мог бы подтвердить, когда именно я вернулся домой. Тут у каждого двора есть свои глаза и уши. Соседи и без того напряженно следят за тем, что происходит у моего крыльца, где постоянно околачиваются подростки. Мои парни по чужим огородам и домам не лезут, не шумят и не сквернословят почем зря. Но подобное скопление крепких молодых людей не может не напрягать добропорядочных и пугливых жителей Калуги.

Пройдя в комнату, я даже не стал зажигать керосиновую лампу. Еще часа полтора я не мог уснуть и сидел на кровати, даже не раздеваясь, ожидая, что вот-вот за мной придут жандармы. Но нет. Местная правоохранительная система всё же не сработала так четко и оперативно, чтобы среди ночи сразу начать искать, откуда растут уши у того грандиозного пожара, который, как я искренне надеялся, прямо сейчас сжигает дотла немало нажитого на чужой крови имущества.

Если бы даже не было той нелепой и страшной смерти парнишки, то, наверное, на такую радикальную акцию нужно было бы решаться и без подобных мотивов. Буримов был силён в первую очередь тем, что у него много денег и роскошный особняк — один из лучших и самых богатых в Калуге. Именно этот зримый капитал давал ему колоссальный статус. Во многом поэтому с ним разговаривали на равных городские власти, а некоторые чиновники так и вовсе откровенно лебезили, заглядывая в рот.

А вот не станет у него подобного достатка, когда он мог с легкостью купить почти каждого в городе — и кому он тогда будет нужен? Особенно сейчас, когда общественное мнение, подогретое столичными газетами, не перестанет перемывать ему косточки на каждом углу и клясть всеми проклятиями за те мерзкие деяния, что он совершил. Лиши его денег и влияния — и останется лишь голый, презираемый всеми уголовник.

— Все, спать. Завтра такой тяжелый день, — мотивировал я сам себя быстрее уснуть.