Калуга.

2 июня 1887 года.

— Вы что, за мной следили? — всполошилась Элеонора, резко отдернув руку, когда вроде бы как официальный жених приблизился вплотную и попытался по-хозяйски перехватить ее запястье для поцелуя.

Я мгновенно напрягся, до хруста в костяшках сжав кулаки. Это была МОЯ женщина! И в эту секунду мне было абсолютно плевать на любые сословные предрассудки, светские политесы и разницу в нашем положении. Но нужно было за что-то зацепиться, не выглядеть ревнивцем без царя в голове.

— Должен же я знать, чем изволит заниматься моя будущая жена, — холодно процедил Аркадий. — А то в обществе ходят прескверные слухи, будто вы, Элеонора Рудольфовна, стремитесь прослыть блудливой женщиной.

Сказав это, он брезгливо, свысока скользнул взглядом по нашей компании: посмотрел на меня, на Игната, на двух крепких мужиков, стоявших чуть позади. Аркадий явно не знал в лицо того, о ком ему нашептали. Не знал, с кем именно Элеонора Рудольфовна крутит шашни. Зато мои ребята все как один покосились на меня. В их глазах читался откровенный страх. Все всё понимали: если я сейчас сорвусь, мы этих лощеных дворянчиков раскатаем по земле за милую душу, причем без особого труда. Но вот расхлебывать последствия такой драки для людей подлого сословия будет не просто больно, а катастрофично. Каторга — в лучшем случае.

— Милостивый государь, а вам не кажется, что вы обязаны немедленно извиниться перед дамой? Что за похабные намеки? — чеканя каждое слово, я сделал шаг вперед, плотно заслонив собой Элеонору.

Брови Аркадия поползли вверх.

— Так это ты тот нахал, что шлет моей невесте цветочки? — осклабился он.

«Ох, ну почему проблемы никак не желают обходить меня стороной? — мелькнула тоскливая мысль. — Прямо магнит для неприятностей. Мало мне их было в этой жизни, что ли?»

— Да. Потому что Элеонора Рудольфовна — чистейшей души ангел, человек, достойный купаться в обожании и лучших цветах. И раз вы посмели вслух усомниться в ее чести, то должны понимать: даром вам это с рук не сойдет.

Я говорил ровно то, что обязан был сказать в такой ситуации нормальный мужик.

Аркадий лишь презрительно усмехнулся. Он перехватил свою дорогую трость с увесистым серебряным набалдашником и принялся картинно крутить ее в руке, словно цирковой жонглер. У меня этот жест вызвал лишь одну стойкую ассоциацию — с дешевыми видеокассетными боевиками конца двадцатого века, где герои перед дракой долго и нудно крутят нунчаки или палки. Чистая акробатика, игра на публику, не имеющая ничего общего с реальным мордобоем.

— Ты прямо здесь и сейчас поклянешься, что больше на пушечный выстрел не приблизишься к Элеоноре Рудольфовне. Она твои веники не принимала и впредь принимать не станет. По Сеньке шапка, хам, — выплюнул Аркадий, оглядываясь на своих приятелей в поисках поддержки своего кривого юмора.

— Нет, — спокойно и лаконично ответил я.

Аркадий осекся. Насмешка сползла с его лица. Он слишком привык к тому, что при появлении благородного господина человек моего сословия должен немедленно вжимать голову в плечи. Мой короткий отказ просто не укладывался в его картину мира.

— Прохор, я совершенно не нуждаюсь в вашей поддержке. Будьте любезны оставить меня в покое, — голос Элеоноры звучал нарочито холодно и решительно, но я уже достаточно хорошо знал ее, чтобы уловить за этой напускной резкостью едва заметную, предательскую дрожь.

Она отчаянно пыталась отгородить меня от неминуемых проблем. Спасала, бросаясь на амбразуру сословных приличий.

— Вот именно. Слышал, Прошка, или как там тебя? — самодовольно протянул Аркадий, брезгливо бросив мне под ноги серебряную монету. — Возьми рубль и ступай с миром, пока цел. А вы, Элеонора Рудольфовна, немедленно проследуйте за мной. Нам предстоит весьма серьезный разговор.

— Я, милостивый государь, с превеликим удовольствием дам вам и два, и десять рублей, лишь бы вы сию же секунду убрались отсюда с глаз долой, — чеканя слова, ответил я, не глядя на брошенную подачку. — Как ей поступать — она вольна решать сама. Элеонора еще не стала вашей законной женой, и я искренне надеюсь, что такой мерзости, как брак с вами, не произойдет никогда.

Лицо дворянина перекосило от бешенства. Он резко размахнулся, намереваясь проломить мне череп тяжелым набалдашником своей пижонской трости. Но замах был настолько широким и дилетантским, что я, при желании, успел бы неспеша достать папиросу и прикурить, пока летит удар. Я просто сделал короткий шаг в сторону, едва не наступив на подол платья Элеоноры, и тяжелая трость со свистом рассекла пустоту.

— Элеонора Рудольфовна, сделайте милость, отойдите в сторону, — не оборачиваясь, бросил я. — А то тут некоторые мальчики палками размахались.

— Прохор, молю тебя, не надо! Христом богом прошу! — вскрикнула она, но всё же испуганно отшатнулась назад.

В жизни любого нормального мужчины случаются такие моменты, когда отступать нельзя. Даже если на кону стоит твоя собственная свобода или жизнь, даже если впереди маячит каторга и нескончаемые беды. Нельзя давать в обиду свою женщину. Ту единственную, которая для тебя — не просто временная блажь или мимолетное увлечение, а та, в которой ты видишь будущую мать своих детей.

Аркадий, ослепленный яростью, ринулся в новую атаку. От второго, такого же неуклюжего удара я ушел коротким уклоном, сделал резкий подскок, сокращая дистанцию, и вложил весь вес корпуса в короткий, сокрушительный правый хук снизу-вверх. Кулак с глухим хрустом впечатался дворянину точно в челюсть. Глаза Аркадия закатились, и он мешком рухнул на брусчатку, выронив трость.

Его лощеные дружки, секунду назад предвкушавшие избиение простолюдина, в панике кинулись поднимать своего нерадивого бойца. Не прошло и десяти секунд, как вся троица, волоча обмякшего жениха, позорно сверкала пятками, торопясь скрыться за углом.

— Пожалеешь! — кричал он мне, но только когда оказался на относительно безопасном расстоянии, чтобы я не сорвался и не устремился добавить.

— Ну зачем, Прохор⁈ Зачем ты это сделал⁈ — Элеонора подскочила ко мне, со слезами на глазах начав истерично лупить своими маленькими кулачками меня по груди. Я перехватил ее запястья и, невзирая на сопротивление, крепко прижал девушку к себе. — Ты разве не понимаешь⁈ Тебя же теперь в острог упекут! Это очень влиятельное и злое семейство!

— А я погляжу, у вас здесь, в этом времени, доброты днем с огнем не сыщешь, — мрачно буркнул я, поглаживая ее по вздрагивающим плечам.

— В этом… времени? — Элеонора вдруг замерла, мгновенно вычленив эту странную оговорку из моей речи. Она подняла на меня испуганные, заплаканные глаза.

Я прикусил язык и не стал ничего объяснять. Слишком сложно.

— Я тебе уже говорил, а теперь повторю, — глядя ей прямо в глаза, твердо произнес я. — Я предлагаю тебе уехать вместе со мной. Не пропадем, обещаю. Мне нужно лишь немного времени, подкоплю денег. Пара недель, не больше, чтобы организовать надежный отъезд в Москву. Там коммерции много, капиталы крутятся немалые — поднимемся. Мои парни в этом помогут. Я их здесь тоже не брошу, заберу с собой. У них в семьях всё равно порядка никакого нет, запьют или сгинут без меня…

Я на одном дыхании выдавал ей этот дерзкий план побега, хотя где-то в глубине души, глядя на ее дорогие кружева, уже прекрасно понимал: прямо сейчас вся эта затея практически неосуществима.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, что это пока совершенно невозможно, — с трогательной, почти детской наивностью прошептала Элеонора. — Знаешь… Я, пожалуй, сейчас быстро съезжу в редакцию газеты по делам, а потом сразу отправлюсь к бабуле и поживу у нее пару дней. Мой отец страх как боится мою бабушку, она женщина крутого нрава. Вот у нее и спрошу, как нам теперь быть.

— «Как нам быть»? — я невольно усмехнулся. — А ведь пришла сюда такая холодная, неприступная барышня…

— Не смей сомневаться во мне! — вспыхнула Элеонора. — Или ты думаешь, что я с первым встречным вот так могу поцелуями обмениваться⁈ И не только…

Она звонко выпалила это — и тут же осеклась. Я почти кожей почувствовал на себе обжигающие, завистливые взгляды парней из моей ватаги, которые всё это время топтались неподалеку и жадно вслушивались в каждое слово нашего разговора.

Осознав, что сказала это при свидетелях, Элла густо покрылась румянцем. Она смущенно потупила глаза, резко вырвала свои ладони из моих рук и, шурша юбками, торопливо направилась прочь по улице, словно спасаясь бегством.

— Я в редакцию, мне срочно… — сказала вконец оконфуженная девушка уже на ходу.

Я провел ее взглядом, улыбнулся. Да… Проблем много в моей жизни, но и яркая же она такая, быстрая… Нет, тут бы не закончилась. А то что-то я про скоротечность. Хочу прожить еще больше, чем в первый раз.

— Всё, братва, мне пора на завод, — глухо бросил я парням, тоже желая как можно быстрее убраться отсюда. Я поймал себя на мысли, что мне откровенно неловко стоять тут и ловить на себе эти щенячьи, завистливые мальчишеские взгляды.

В жизни часто бывает так: если ты счастлив в семье, то всегда сбегаешь со смены пораньше, чтобы побыть с родными. Если дома ад, то ситуация складывается ровно противоположная — работа становится надежным убежищем. В данном случае я словно пытался сбежать в цеховую копоть от свалившихся на меня бед.

Хотя от тех проблем, что я уже успел себе нажить, скрыться было попросту невозможно.

Я переступил порог грохочущего цеха. Мне показалось, что все рабочие вокруг излишне напряжены. Но, скорее всего, мужики у станков просто замечали мои лихорадочно блестящие глаза и дерганые, скомканные движения. Главным источником этого звенящего напряжения был я сам.

Шутка ли? Где-то прямо сейчас, в эти самые минуты, полиция должна производить арест Буримова. И в этой многоходовочке я был замешан по самые уши. Более того, этой же ночью предстояла жесткая «ответка» — нужно было пустить красного петуха тому злодею, который (сам или чужими руками) жестоко убил ни в чем не повинного парнишку, доверившегося мне.

А теперь в это уравнение добавился еще и благородный Аркадий с пробитой челюстью. Проблем навалилось столько, что я даже не мог вспомнить, случалось ли в моей прошлой жизни хоть что-нибудь подобное. Да скорее всего, и близко не было.

* * *

Калуга. Кабинет губернатора.

В просторном, обшитом темным дубом кабинете новый губернатор Калужской губернии Александр Григорьевич Булыгин мрачно изучал свежие депеши. Он имел давние и весьма крепкие связи в Москве, поэтому основные столичные новости ложились на его сукно в виде узких телеграфных лент еще до того, как пахнущие типографской краской газеты поступали в утреннюю продажу на Тверской.

И сейчас губернатор был весьма озадачен. Вверенная ему Калуга вдруг не в лучшем свете стала фигурировать в прессе первопрестольной. Того и гляди, эти газетные сплетни дойдут до Петербурга, до министерских столов. Конечно, царствование государя императора Александра III ознаменовалось тем, что цензура заработала строже и вольностей у борзописцев стало куда меньше.

Однако, по твердому убеждению Булыгина, прессу следовало бы прижать еще сильнее. Газетчики порой позволяли себе публиковать такое, что категорически нельзя было выносить на всеобщее обозрение, дабы попусту не волновать умы обывателей.

Впрочем, Булыгин, будучи не столько идейным консерватором, сколько прагматиком, радеющим за спокойное, размеренное хозяйствование и строгий порядок без лишних эмоций, пока еще не осознавал всей тяжести ситуации. Он не понимал, какая разрушительная буря может в скором времени подняться от тех едва заметных сквозняков, что пока лишь робко, словно стесняясь, начинали гулять над просторами Российской империи.

Но губернатор был человеком достаточно умным, чтобы ясно видеть изнанку повальной индустриализации, охватившей страну. Рост числа заводов и фабрик неминуемо нес за собой социальные побочные эффекты. Капиталисты гнались исключительно за прибылью, а вопросы справедливой заработной платы и условий быта вчерашних крестьян, массово хлынувших к станкам, отходили на задний план. Справедливости ради, в самой Калуге обстановка оставалась вполне терпимой. Если мужику удавалось пробиться в подмастерья или, того лучше, в мастеровые, то жить было можно — на хлеб с мясом хватало. Главной бедой оставался жилищный вопрос: рабочие казармы и слободки больше напоминали перенаселенные ночлежки.

— Что у нас в расписании на сегодня? — сухо спросил Александр Григорьевич Булыгин, аккуратно складывая поступившие телеграммы в сафьяновую папку.

Стоявший у стола секретарь с идеально зализанным пробором, внешне чем-то неуловимо напоминавший успешного купеческого приказчика, но при этом с отличием окончивший юридический факультет Московского университета, бесшумно раскрыл свой бювар. В нем строгим порядком лежали листы: что губернатору необходимо сделать безотлагательно, какие визиты отменены, а какие мероприятия требуют особой, тщательной подготовки.

Булыгину сейчас как воздух была необходима бурная, видимая деятельность. Он прекрасно осознавал масштаб фигуры своего предшественника на этом посту. Тот был человеком неуемной энергии: умудрился провести в Калуге телефонную линию, причем на таких передовых технологических основах, которые только-только начинали робко внедряться в самом Санкт-Петербурге.

Построил водопровод. Да, трубы тянулись лишь по центру города и обеспечивали чистой водой крайне мало домов, но в большинстве других губернских столиц не было и этого! Даже первое электрическое освещение появилось на калужских улицах исключительно благодаря настойчивости прежнего начальника.

И теперь перед Булыгиным стоял один мучительный вопрос: чем всё это крыть? Каким масштабным и зримым свершением он мог бы перещеголять предшественника, чтобы это непременно заметили на контрасте в министерствах Петербурга и в салонах Москвы? Засиживаться до седин в кресле губернатора Калуги или любого другого провинциального региона он категорически не желал. Его карьерные амбиции простирались куда дальше — в высшие эшелоны имперской власти.

— Ваше превосходительство, прикажете вновь перенести инспекцию Главных паровозных мастерских? — прервал его размышления секретарь, заострив внимание на одной из бумаг, визит по которой откладывался уже дважды.

— Пока этот прохиндей Мальцев лично ко мне в приемную не явится и в ножки не поклонится, я и вовсе ничего смотреть не желаю! — раздраженно отмахнулся губернатор.

Мальцев, этот теневой хозяин и главный промышленник губернии, появлялся на глаза Булыгину лишь единожды, да и то на большом официальном приеме, где сам же губернатор демонстративно не пожелал его принять. Он опасался, что радушный прием мог бы выглядеть так, будто новый начальник края сразу же сдался на милость местного капитала.

Казалось бы, будучи назначенным государем губернатором Калужской губернии, Александр Григорьевич мог бы легко сделать из зарвавшегося заводчика сущее посмешище. Запретить ему многое, наставить таких чиновничьих препонов для ведения коммерческих дел, чтобы Мальцев от безысходности сам приполз просить пощады. Власти на это должно было хватить.

Вот только на днях из Петербурга, из самого императорского двора, пришел весьма недвусмысленный ответ на тайный запрос Булыгина, в котором он просил высочайшего соизволения на скрытую войну с промышленником. Столица строго предписывала «предосудительно не обращаться» к сему купцу.

Мол, человек он для империи архиважный, строит паровозы, льет рельсы и вообще — вхож в кабинеты к самому императору. Так что Булыгину оставалось лишь бессильно скрипеть зубами. Сделать он ничего толком не мог, хотя жаждал крови и ревниво ждал момента, чтобы местный олигарх хоть в чем-то крупно оступился.

— Ваше превосходительство, так Главные паровозные мастерские ведь формально не принадлежат Мальцеву, — осторожно поправил начальника секретарь. — Там нынче начальником завода состоит некий господин Шебуневский. Это он вас и звал давеча с инспекцией.

— Ты вот вроде бы и умный человек, Никита Александрович, с университетским значком ходишь, а порой — дурак дураком, — Булыгин тяжело оперся локтями о стол. — Слышал такую поговорку: «рука руку моет»? Да мне жандармы докладывали, что Мальцев в последнее время подозрительно зачастил с визитами в эти самые паровозные мастерские. С чего бы это?

— Так, ваше превосходительство, вам же там готовятся показать какие-то технические новинки! В газетах писали, что даже у англичан и немцев нынче такого не сыщешь. Вот они, видимо, и хлопочут, готовят презентацию. Может так статься, что эта выставка достижений и будет своего рода завуалированной повинной от Мальцева?

Булыгин, до того сидевший вполоборота, резко развернулся в тяжелом дубовом кресле. Он впился пронзительным, холодным взглядом в этого молодого человека, который, впрочем, был уже достаточно опытен и хитер, чтобы пытаться играть в собственные подковерные игры.

— Сколько тебе Мальцев заплатил? — жестко, без предисловий спросил губернатор.

Секретарь вдруг разом сдулся. Лицо его пошло красными пятнами, он мелко заерзал на стуле, словно внезапно уселся на ежовые рукавицы.

— Всё же взял… Прохиндей ты, Никитка! — с презрением констатировал Булыгин.

— Так, ваше превосходительство… я же ничего предосудительного для короны-то и не делаю! — сбивчиво, но горячо зашептал секретарь, прижимая папку к груди. — Замириться ведь с Мальцевым нужно, ей-богу нужно! Сами же изволите знать, какие грядут масштабные изменения. Столько строительства железных дорог намечается! Если не замириться сейчас с Людиновским заводом, да не взять под губернаторское покровительство Главные паровозные мастерские в Калуге, то глядишь — жирные казенные заказы луганские или ярославские промышленники перехватят. А это прямые убытки для края! За упадок производства вам в Петербурге уж точно никто благодарности не выпишет.

Рассуждал секретарь, надо признать, вполне здраво и логично, с государственной точки зрения. Булыгин некоторое время молча сверлил его взглядом, взвешивая услышанное.

— Деньги, что он тебе дал, от моего имени сегодня же в сиротский приют или на иную благотворительность положишь. Квитанцию мне на стол. А еще раз узнаю о подобном — выгоню в шею с волчьим билетом, — ледяным тоном процедил губернатор.

Губернатор тяжело вздохнул и крепко задумался. А ведь Никитка, при всей своей пронырливости, был кругом прав. Действительно, самое важное направление, на котором можно выслужиться и показать себя в столице — это экономическое и промышленное развитие вверенного края. Даже то, что недавно получилось выбить на казенный завод в Калуге солидный императорский заказ по производству паровозов, уже принесло огромные репутационные блага. О губернии заговорили, да и в местную казну потекли кое-какие, но весьма осязаемые поступления. А если такие жирные казенные подряды станут регулярными? А если еще получится расширить заводские мощности?

— Так что там эти кулибины придумали такого, чего у хваленых англичан еще нет? — уже с нескрываемым практическим интересом спросил Булыгин, побарабанив пальцами по зеленому сукну стола.

— Так почем же мне знать, ваше превосходительство? — развел руками секретарь. — Секретность они на мастерских развели такую, словно новый порох изобретают! Я уж и верных людей посылал прознать, так те вернулись ни с чем. Ничегошеньки не поняли в чертежах. Шептались мастеровые только о том, что Мальцев вместе с этим Шебуневским задумали соорудить какой-то невиданный «Царь-поезд». Хотят, говорят, презентовать его двору, да так, чтобы ни у одного европейского монарха не было поезда роскошнее и технически совершеннее, чем у русского государя!

Хитрый секретарь точно знал, какую наживку следует нанизывать на крючок для своего патрона. Даже при суровом Александре III, который терпеть не мог откровенного лизоблюдства и пустого очковтирательства, подобные широкие жесты и грандиозные проекты работали безотказно. Император любил зримую, тяжелую мощь. А еще в высшем свете все прекрасно знали: государь-миротворец страсть как любит утирать нос чванливым европейцам. Оставалось только понять: действительно ли это реализуемый инженерный проект, или же банальная авантюра местных дельцов по выкачиванию казенных субсидий.

— Хорошо. Поставь визит в расписание на послезавтра, — Булыгин сделал вид, что нехотя отмахивается от этой идеи. — Если ничего более срочного не предвидится, я прибуду. И пусть они там из кожи вон вылезут, но убедят меня, что эта затея нужна мне и нужна Империи.

На самом деле на душе у губернатора скребли кошки. Ему было невыносимо обидно. Казалось, что он бесславно пошел на попятную, не выдержав этой изматывающей «холодной войны» с зарвавшимся Мальцевым. Но тут его осенило.

— Постой! — Булыгин властно вскинул палец. — Передай-ка ты этому Мальцеву вот что. Пусть он сперва явится ко мне сюда, в кабинет. Лично. Пусть официально пригласит и на пальцах объяснит, что именно я там должен увидеть. А уж после его доклада мы и решим: ехать на этот завод или нет. Вот прямо так нынче же ему и передай!

Секретарь понятливо поклонился и бесшумно выскользнул за дверь выполнять поручение. Оставшись один, Булыгин с облегчением откинулся на высокую спинку кресла. Напряжение немного спало, и он благодушно подумал, что неплохо бы сейчас приказать подать горячего чаю с какой-нибудь свежей калужской сдобой.

Но не прошло и минуты, как тяжелая двустворчатая дверь с грохотом распахнулась. В кабинет, забыв о всякой субординации, буквально ввалился ушедший секретарь.

— Ты что, ополоумел⁈ — рявкнул обычно сдержанный губернатор, резко привстав от неожиданности.

— Буримова арестовали! — выпалил секретарь, тяжело дыша, будто на предельной скорости пробежал версту по пересеченной местности. Идеальный пробор растрепался. — Некий жандармский офицер Жаров! Заявился к нему и взял под арест! Обвиняют в насилии, убийствах и чуть ли не во всех смертных грехах! Настоящая перестрелка вышла у его дома… Один околоточный тяжело ранен!

— Только этого мне еще не хватало!! — в ярости выкрикнул Булыгин, со всей силы ударив кулаком по столешнице.

Удар был такой силы, что тяжелая серебряная рамка с фотографией его супруги жалобно звякнула, слетела со стола на паркет и разбилась. Сухой звон разлетевшегося стекла лишь подлил масла в огонь, вызвав еще большее, неконтролируемое раздражение у хозяина губернии.