Калуга.

1 июня 1887 года.

Игнат был готов начать новый раунд нашего поединка. Стоял, сжимал кулаки, ждал только моей реакции. Однако, драки между своими мне сейчас не хватало. Но холодный, безжалостный рацио уже взял верх над кипящими эмоциями. Я не отменял месть. Я делал ее смертельной.

— Всё случится не этой ночью, а следующей, — мой голос звучал ровно, как натянутая струна. Я не отступил ни на шаг, встретив тяжелый взгляд Игната. — Ровно тогда, когда начнет бурлить весь город. Когда Буримова будут ненавидеть открыто. Вот тогда пожар будет логичен, и подумать смогут на кого угодно — у него врагов станет половина Калуги. Вы сделаете это завтра.

Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове.

— Пойми ты, дурья твоя башка… Если вы прямо сейчас, на горячую руку, побежите жечь его дом — Буримова начнут жалеть. Мещане любят погорельцев. Жарову будет в сто раз сложнее его арестовывать, если тот предстанет жертвой ночных татей. А еще…

Я шагнул вплотную к Игнату и посмотрел ему прямо в глаза. Тень от козырька скрывала мое лицо, но он должен был почувствовать исходящий от меня лед.

— Я не хочу больше никого из вас потерять. Такое опасное дело нужно делать подготовленными, с абсолютно холодным разумом. Иначе кто-то из вас в темноте дрожащими руками неправильно подожжет паклю, разобьет бутылку с горючим себе под ноги и сгорит заживо. Многое может случиться, когда кровь бьет в виски. Поэтому всё произойдет завтра. Это приказ.

Повисла тяжелая, вязкая тишина. Игнат тяжело дышал, переваривая услышанное.

— Что мы скажем его матери? — спустя минуту спросил он. Тон его разительно изменился. Вся спесь слетела, губы дрогнули, и в голосе прорезалась жуткая, мальчишеская тоска.

В стороне, прислонившись к бревенчатой стене, всё еще стоял Митрофан. Он уже не скулил, но тихо, жалко хныкал, размазывая грязными кулаками слезы по щекам. Господи, ну и банда у меня собралась… Дети, играющие во взрослые, кровавые игры.

— Его семья будет на постоянном довольствии от нас. Мать станет получать полную долю, копейка в копейку, сколько получает каждый живой в бригаде. И так будет всегда, — жестко отрезал я, принимая окончательное решение.

От этих слов мне самому стало самую малость, но всё же легче. Хотя я прекрасно понимал: этот невидимый гроб с телом Малого теперь будет висеть на моей шее до скончания моих дней. И даже если неведомые силы накажут меня и забросят проживать уже третью жизнь — от этого груза мне не избавиться вовек.

Потребовалось еще минут десять, чтобы окончательно привести парней в чувство. Игната я успокоил словами, а вот Митрофану пришлось отвесить короткую, но знатную пощечину. Звонкий хлопок по щеке сработал лучше любых уговоров — парень дернулся, поперхнулся слезами, но истерика прекратилась. Отправив их спать, я остался один.

Я тяжело опустился на деревянную скамью на веранде. Воздух был пропитан утренней сыростью, день предвещал быть пасмурным, вероятно и дождливым. Небо над крышами из черного медленно становилось пепельно-серым. Я просто сидел, глядя в одну точку, и ждал, когда наступит хотя бы семь часов утра, чтобы город проснулся и я мог запустить маховик войны.

Однако еще не было и шести, когда дверь скрипнула. На веранду вышла Агриппина.

Она куталась в какую-то шаль. У нее была? Или где в доме нашла? Эх! Мне еще отгребать от Насти за ее вещи… Готовлюсь морально к взбучке. И что удивительно, так может и больше ее опасаюсь, чем истории с Буримовым.

Я посмотрел на молодую женщину. Красивая. Вот немного радости бы ей, и вовсе красотка. По моему мнению, не может быть женщина поистине красивой, если она несчастлива, не улыбается.

А во взгляде, брошенном на меня из-под полуопущенных ресниц, всё еще читалась затаенная женская обида — уязвленная гордость отвергнутой женщины, не понимающей, почему я не воспользовался ее беззащитностью и не проявил свою кобелиную сущность. Но, несмотря на это, она была готова говорить. Готова давать показания, которые уничтожат ублюдка.

Мы сели за грубо сколоченный стол. Светало.

— Ты готова дополнить показания? Нужны подробности, от которых будет стыдно, непристойные. И прости меня заранее. Я буду грубым, — сказал я.

Она посмотрела на меня, усмехнулась.

— Грубость… да что ты знаешь о грубости, парень…

— Вот и хорошо. Итак, сколько раз он ударил тебя в правую грудь? А сколько в левую? — сухо, монотонно, словно забивая ржавые гвозди в крышку гроба, чеканил я вопросы. Перед мной лежал лист плотной бумаги, и я скреб по нему пером.

Агриппина не долго держалась стойко. Уже скоро плакала. Слезы катились по ее впалым щекам, оставляя мокрые дорожки. В соседней комнате тонко, надрывно заныл ее малыш — видимо, невидимой пуповиной чувствуя ту черную волну отчаяния, которая снова накрыла мать, когда она начала вытаскивать из памяти один эпизод за другим.

— Значит, получается, он ударил тебя сапогом по ноге уже тогда, когда ты упала? И тогда вылезла кость?

— Да… — с надрывом, всхлипывая, выдавила из себя потерпевшая.

Я уже прекрасно понимал, что Буримов — извращенец. Но то, как он обращался с зависящими от него женщинами… это было скотство высшей пробы. Такое, за которое не судят. За такое нужно просто вбивать пулю между глаз.

За окном, в утреннем тумане, раздался дробный, ритмичный стук копыт и скрип рессор. Две лошади. Я уже научился распознавать этот звук на слух. Простые извозчики запрягают одну клячу; те, у кого водятся хорошие деньги, держат на выездах пару или четверик. Ну и жандармы для своих казенных экипажей, как правило, используют крепкую двойку.

— Это следователь Жаров. Я открою ему, и мы продолжим, — решительно и сухо бросил я, поднимаясь из-за стола.

— А можно… можно уже не продолжать? — умоляюще прошептала Агриппина. Не выдержав тяжести собственных воспоминаний, она грузно плюхнулась на колени прямо на жесткие, неструганые доски пола, обхватив плечи руками.

Я лишь бросил на нее сверху вниз злой, свинцовый взгляд. Никакой жалости. Нельзя. Сейчас никак нельзя давать слабину. Если она перестанет меня бояться — а я, судя по всему, наглухо задавил ее своей безжалостностью и ледяной решимостью, — она пойдет на попятную. Откажется от всех жутких слов, от всех показаний, которые я уже успел перенести на бумагу.

И тогда мне останется только одно: достать из тайника револьвер, доставшийся мне от Немого, встать у дома Буримова и просто дождаться, когда этот ублюдок выйдет на крыльцо, чтобы нажать на спусковой крючок…

Дверь скрипнула. Жаров переступил порог, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Он выглядел собранным, но в его глазах читалась какая-то скрытая нервозность — что-то изнутри глодало следователя.

— Ну что, она готова? — отрывисто спросил он.

— Тут главное, господин Жаров, чтобы вы были полностью готовы, — чеканя каждый слог, ответил я. — Думаю, что прямо сейчас, когда вы услышите окончание этого допроса, вы поймете одно: либо вы станете человеком без чести, и тогда само звание дворянина для вас пустой звук… либо вы поступите так, как велит вам не только ваша служба, но и совесть.

Следователь резко встрепенулся. Его лицо пошло красными пятнами, он уже открыл рот, чтобы осадить меня за такую неслыханную дерзость, а может, и вызвать на дуэль. Но тут его взгляд упал вниз. Он увидел женщину. Растрепанную, растоптанную, залитую слезами, стоящую на коленях в скудном утреннем свете.

Гнев Жарова угас, не успев вспыхнуть. А я неумолимо вернулся на табурет, придвинул к себе лист бумаги и взял перо.

— Итак… Какие предметы, еще раз напомните, он заставлял вас… — мой голос звучал ровно, как ход часового механизма.

Уже через пять минут Жарова было не узнать. Он застыл, превратившись в соляной столб. Следователь побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало в нем живого человека. Всё остальное в его напряженной позе кричало о том, что он готов перестать быть служителем закона и стать машиной для убийства.

Его правая рука, словно живя своей собственной, отдельной жизнью, судорожно тянулась к кобуре револьвера на поясе. Жаров неимоверным усилием воли, раз за разом, неумело одергивал ее, пытаясь сохранить контроль, но костяшки его пальцев уже побелели от ярости.

Мы перенесли допрос во двор. Сюда сносились все бумаги и сортировались, формируя дело Буримова. Но пока я допрашивал главную свидетельницу, одну из главных. Жаров нервничал, пробовал одергивать меня.

Возможно, между нами вот-вот должно было произойти нечто такое, о чем мы оба впоследствии бы пожалели. Он накинулся бы с кулаками, а я не стоял бы, как баран на заклании и ответил. Но тут, ведомый смутным инстинктивным порывом, я резко обернулся. За моей спиной стояла та женщина, которая — теперь я был в этом абсолютно уверен — мотивировала меня на поступки куда сильнее, чем чувство долга или что-либо иное.

Брови Элеоноры были сурово сдвинуты. В затянутых в перчатки руках она сжимала кожаный блокнот, к которому, казалось, намертво прилип карандаш.

— Господа, — сухо поздоровалась она, обозначив сдержанный книксен.

— Честь имею! — мгновенно подобрался Жаров.

Он щелкнул каблуками с такой бравой выправкой и так резко вскинул подбородок, вытянувшись во фрунт, что у меня самого едва не закружилась голова. А секундой позже она закружилась уже от едкой, удушливой ревности.

Жаров был холост и сейчас поедал Элеонору таким откровенным взглядом, что мне вдруг стало совершенно безразлично, что он мой ценный союзник. Захотелось просто съездить ему по физиономии. Пришлось стиснуть зубы, напоминая себе: сначала нужно довести дело с мерзавцем Буримовым до конца, а не устраивать ссору на пустом месте. Хотя Элла пустым местом точно не была.

— Я договорилась. Статья, вторая, обличительная, выйдет, причем в московской газете! — победно вскинув подбородок, провозгласила Элеонора Рудольфовна.

Укол уязвленного самолюбия оказался болезненным. Жаль, что не я принес эту весть, не я смог выбить для нее эту публикацию. С силой тряхнув головой, я постарался выкинуть из мыслей всю эту сентиментальную шелуху и сконцентрироваться исключительно на деле.

Элеонора решительно шагнула в дом, осматривая углы с таким хозяйским прищуром, словно собиралась здесь поселиться. Эта нелепая мысль снова сбила мой настрой, и мне опять пришлось загонять иррациональные порывы глубоко внутрь, возвращаясь к безэмоциональному, холодному подходу ко всему происходящему.

Интервью с Агриппиной у Эллы шло явно тяжело. Моя женщина, а я надеюсь, что ничего особо не изменилось и это так, то и дело прерывала скрип своего карандаша, оборачивалась ко мне и требовательно спрашивала, не выдумывает ли девка все эти ужасы. Безусловно, подобное недоверие глубоко оскорбляло и без того раздавленную Агриппину.

Но я понимал мотивы Элеоноры: в идеалистическом мире эмансипированной барышни те зверства, что творил Буримов, казались просто немыслимыми. Свидетельства Агриппины и других собранных мной жертв звучали настолько кощунственно, что картина мира Элеоноры Рудольфовны рушилась прямо на глазах. С каждой исписанной страницей она становилась все смурнее, а ее взгляд, направленный в мою сторону, терял былую теплоту, сменяясь глухим отчуждением.

— Позволите взглянуть? Первая статья готова? Могу ее прочесть до выхода тиража? — нарушил я тягостную паузу.

Она подняла на меня глаза, полные ледяного укора. Посмотрела так, словно я был врагом народа. Будто это я, а не Буримов, совершал те подлости, которые в ее сознании теперь выглядели как преступления, достойные лишь чертей в аду. Странное, гадкое было ощущение: мне приходилось отдуваться за пороки изверга лишь на том основании, что мы с ним принадлежим к одному мужскому полу.

— Как и договаривались, сегодня выйдет передовица в «Калужских ведомостях», — сухо пробурчала она, захлопнув блокнот.

Там, в местной газете, текст пустили без имен. Осторожно, но жестко. Однако в статье прямо утверждалось, что в губернии завелся некий господин, который — подобно лондонскому Джеку Потрошителю — безнаказанно губит слабых, малоимущих женщин, рискнувших поверить хоть в какое-то улучшение своей жизни. И это был только первый залп.

За то, чтобы пустить в печать даже эту, достаточно осторожную и обобщенную статью без упоминания конкретных фамилий, редактору пришлось отвалить целых сто рублей. Огромные по нынешним меркам деньги. И я не мог с чистой совестью сказать, что рад тому факту, что эти хрустящие ассигнации ушли не из моего кармана. Всю сумму, не дрогнув, внесла Элеонора Рудольфовна. Для нее это стало делом принципа: первая публикация, пусть и под безликим мужским псевдонимом, должна была выйти в свет без чьей-либо финансовой протекции. Она покупала свою независимость.

Я предпочел оставить ее наедине с этим маленьким триумфом, тем более что в дом бесшумно шагнул Игнат. Коротким, многозначительным кивком он дал понять: прибыл еще один человек. Тот самый, чей визит был жизненно важен для того, чтобы наконец отсечь голову неуязвимому Буримову.

Я вышел в небольшой садик, буквально из пяти яблонь, вдохнул прохладный утренний воздух и вперил взгляд в дальний угол огорода. Там раскинула ветви старая, необхватная береза, окруженная густым кустарником. Идеальное укрытие для того, чтобы незамеченным подобраться к самому дому. И столь же идеальная точка для наблюдения, позволяющая контролировать все подступы и не подпускать чужаков.

Именно из этой густой тени вынырнул Немой. Он показался всего на секунду — словно утопленник, беззвучно всплывший на поверхность темной воды, чтобы сделать судорожный глоток воздуха, — и тут же шагнул обратно во мрак.

Вернувшись к дому, я подошел к Жарову. Жандармский офицер с пугающей дотошностью продолжал сверять показания, которые я ранее вытянул из Агриппины. То ли он принципиально мне не доверял, то ли такова была его въедливая натура, но он монотонно зачитывал фразу за фразой. И лишь когда измученная девушка покорно кивала, подтверждая, что всё было именно так, Жаров педантично переходил к следующей строке. Но как он изящно обходил интимные подробности, с какой грацией. Но ведь как жопу не назовешь, она фиалкой не станет.

— Пришел тот свидетель, о котором я говорил вам, господин жандарм, — негромко произнес я, обрывая его допрос.

Жаров отреагировал мгновенно, как спущенная пружина. Он резко подобрался, плечи напряглись, а правая рука привычным, отработанным до автоматизма движением скользнула к кобуре револьвера.

— Я надеюсь, вы помните о данном мне слове чести? — мой голос зазвучал жестче. — Вы обещали, что с этим человеком ничего не случится. Что вы сделаете всё в ваших силах, чтобы вытащить его из той грязи, которая вот-вот польется бурным потоком. Вы помните уговор?

Наши взгляды сцепились намертво, словно клинки. В глазах Жарова читалась та самая непреклонная, холодная порода служивых людей, которых в моем будущем назовут емким словом «менты». Человек, высеченный из инструкций и параграфов. Любые уступки, диктуемые элементарной человеческой совестью, были для него априори неприемлемы, если они шли вразрез с буквой закона.

— Господин Жаров, неужели мне нужно заново объяснять, что такого колосса нам не свалить, если в деле не будет железных показаний от людей из его ближнего круга? — с нажимом продолжил я. — Немой рискует собственной головой. На него можно повесить столько преступлений — и, признаем честно, он действительно их совершал, — что этому человеку впору бежать от нас без оглядки. Но он хочет начать новую жизнь. И я намерен дать ему этот шанс.

Воздух в комнате ощутимо сгустился. Меня злила сама мысль, что мы уже обо всем договорились, ударили по рукам, а теперь этот жандарм хочет переиграть партию. Внутри зрела холодная решимость: если Жаров сейчас хоть на шаг вильнет в сторону от наших договоренностей, я лично выкраду Немого. Пущу пулю в потолок, если придется, выведу его тайными тропами и отпущу на свободу, но свое слово сдержу во что бы то ни стало.

Я разорвал зрительный контакт с офицером, повернулся к приоткрытой двери и крикнул, махнув рукой в приглашающем жесте:

— Немой! Иди сюда!

Когда на пороге возник человек явно бандитского вида, да еще и раза в полтора превосходящий жандарма в ширине плеч, Жаров непроизвольно отшатнулся. Впрочем, офицерская гордость взяла свое: он тут же реабилитировался, сделал два коротких, жестких шага навстречу и высоко вздернул подбородок, словно принимая незримый вызов.

Они уставились друг на друга так, будто всю сознательную жизнь только и делали, что враждовали, мечтая перегрызть противнику глотку. Немой с чувством откровенного, дворового превосходства кривил губы в снисходительной ухмылке, и жандарму эта воровская наглость явно вставала поперек горла.

— А этот не подведет? — процедил Жаров сквозь зубы, не отрывая колючего взгляда от Немого и обращаясь ко мне. — Стоит ли его воровское слово той бумаги, которую ты извел, записывая показания?

— Не подведет, — твердо ответил я. — Если каждый из нас хладнокровно сделает ту часть работы, которую должен, то всё получится. И свою часть я почти закончил, — добавил я, указав на внушительный ворох бумаг.

Для удобства делопроизводства мы вытащили массивный стол прямо во двор. Жандарм пришел далеко не с пустыми руками, и сейчас мы в четыре руки формировали папки, сортируя материал. Мы шли от самых «горячих» кровавых дел к более «холодным», давним эпизодам, но их было столько, что от одного вида этого пухнущего на глазах уголовного монстра брала оторопь.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Элеонора. Она только что закончила тяжелейший разговор с Агриппиной. Лицо девушки побледнело, а глаза покраснели от пролитых слез.

— Боже мой… И это всё бумаги? Это всё на него? — сдавленно спросила она, окинув взглядом заваленный делами стол. И вдруг добавила совершенно неженским, глухим тоном: — Пристрелить его нужно. Просто как бешеную собаку.

Я инстинктивно шагнул к ней, желая приобнять за вздрагивающие плечи, дать хоть какую-то опору. Но Элеонора мгновенно сверкнула глазами и одними лишь зрачками жестко указала на присутствие офицера. Мол, мы не одни, и подобное поведение при Жарове категорически недопустимо. Я лишь горько усмехнулся. Внутри всё кипело — желание взять ее за руку, крепко притянуть к себе и поцеловать никуда не делось. Меня отчаянно раздражала эта тайная игра, ситуация, при которой только она и я знаем, что между нами вообще что-то существует.

— Где свидетельства о преступной деятельности Буримова в отношении Главных паровозных мастерских? — деловито прервал мои мысли Жаров, перекладывая картонные обложки.

Я молча прошел обратно в дом, запустил руку в один из своих оборудованных тайников за половицей и выудил оттуда увесистую папку. Там лежали расписки, показания и даже якобы дословно записанный разговор самого Буримова. Конечно, я не питал иллюзий: львиную долю этих бумажных доказательств любой матерый, пронырливый адвокат мог бы легко растолочь в ступе и развеять по залу суда, топчась на нашем самолюбии.

Именно поэтому нашими важнейшими козырями были живые люди. Посадить Буримова только за экономические махинации было бы чертовски сложно (хотя я копал и в эту сторону). Местное коммерческое сообщество жило по волчьим законам: если купца облапошили, он не побежит в полицию сдавать обидчика — засмеют. Скорее уж попытается проучить его самостоятельно, наняв душегубов. Бить нужно было живыми свидетелями.

— Ну всё, Бог в помощь, господин жандарм, — выдохнул я, когда последняя папка была завязана тесемками, а материал систематизирован.

Именно в этот момент со стороны улицы, сквозь утренний гомон, донеслись звонкие выкрики мальчишек-газетчиков, разносивших свежие номера. Там уже должна была красоваться та самая статья Элеоноры.

В голове почему-то всплыло название знаменитой франшизы из моей прошлой жизни: «Империя наносит ответный удар». Мы, конечно, не империя. Пожалуй, это громкое слово стоило заменить на «справедливость». И сейчас эта самая справедливость действительно готовилась нанести свой безжалостный ответный удар по всему тому беззаконию и кровавому беспределу, что так долго творился в этом городе.

Жаров шумно, полной грудью набрал воздуха и на мгновение прикрыл глаза. В эту секунду он даже меня не постеснялся, откровенно показав, что переживает, а может, и всерьез боится делать то, что требовалось. Пойти против системы — шаг отчаянный. Но слабость длилась лишь миг. Открыв глаза, офицер вновь накинул на себя непроницаемую жесткую маску и отрывисто приказал подоспевшим околоточным собрать бумаги. Я со своей стороны подрядил еще нескольких крепких парней, чтобы они помогли унести эту тяжелую — во всех смыслах этого слова — доказательную базу.

Провожая взглядом удаляющуюся процессию, оставалось лишь мысленно перекрестить спину Жарова, чтобы Бог помог ему в этом гиблом и отнюдь не легком деле. Будем откровенны: у меня не было полной уверенности в том, что такого левиафана, как Буримов, получится свалить сугубо по закону. Слишком много у него денег и прикормленных чиновников. Но если законная удавка сорвется… что ж, в конце концов, все мы смертны. А самое обидное для таких самоуверенных хозяев жизни, как мой враг — то, что смертны они бывают весьма и весьма внезапно.

Я повернулся к своим парням, чтобы наставить их на путь истинный. Нужно было еще раз переговорить с Игнатом: проинструктировать, как действовать дальше, и приказать, чтобы сегодня вечером он ждал моей отмашки. Я всерьез размышлял, уместно ли будет, в случае провала жандармов, пустить Буримову «красного петуха», спалив его империю дотла.

Но больше всего в эти минуты меня занимала Элеонора. Отчаянно хотелось остаться с ней наедине. Судя по тому, как она периодически бросала на меня быстрые, обжигающие косые взгляды, она тоже этого хотела. И я искренне надеялся, что ей это нужно не для какого-то серьезного, тягостного разговора о долге и чести (особенно учитывая наш очевидный социальный мезальянс), а для вполне конкретных действий. Приятных нам обоим.

Но тут мой взгляд невольно зацепился за странную компанию, появившуюся со стороны улицы. Впереди, по-хозяйски чеканя шаг, шел темноволосый тип с зализанными на две стороны пробором волосами. На нем сидел щегольской костюм, который выглядел даже более статусным и дорогим, чем те отличные вещи, что я шил на заказ у своего проверенного еврея-портного. И направлялся этот лощеный щеголь, а за его спиной еще шесть подобных напыщенных представителей местной «золотой молодежи», конкретно к моему двору.

— Аркадий⁈ — испуганно выдохнула Элеонора, одним словом подтвердив мои самые скверные догадки.

Ну вот. Приехали. Теперь мне еще и женишка ее для пущей радости не хватает! Почему судьба не дает мне хоть немного передышки? Только-только выдохнул, а она всё подкидывает и подкидывает новые испытания. Да еще в тот момент, когда я со старыми врагами до конца расплатиться не успел.

Эх, видимо, карма у меня такая. Бесперебойная.