Экипаж плавно скользил по широкой дороге, петлявшей среди густых зелёных деревьев. За окном медленно проплывали стройные стволы, влажная от утренней росы трава и редкие полевые цветы, мелькавшие у самой обочины. В просветах между кронами виднелось бледно-голубое небо, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на дорогу дрожащими золотыми пятнами. Иногда колёса поднимали лёгкую пыль, и она тонкой вуалью тянулась за нами, растворяясь в тёплом воздухе.

Внутри же ландо гармонии, царившей за окном, не было. Игривые солнечные зайчики, скользя по салону, забавными пятнами прыгали по лицам хмурых мачехи и Мили, заставляя меня то и дело прятать улыбку. Обе смотрели на меня так пристально, будто одним только молчанием надеялись прожечь во мне дыру. Я же упрямо делала вид, что ничего не замечаю, и смотрела в сторону, следя за тем, как ветви деревьев склонились над дорогой, являя собой зелёный надежный свод.

Лишь служанка мачехи, сидевшая рядом со мной, не находила себе места. Она нервно ёрзала на сиденье, то опускала глаза, то украдкой поглядывала на хозяйку, то кусала губы, будто заранее ждала беды. Все знали: когда мачеха в дурном настроении, она не утруждала себя сдержанностью и легко вымещала злость на слугах, щедро раздавая оплеухи. Бедная девушка явно готовилась к худшему.

Ох и подпортила я им всем настроение! Когда я спустилась во двор, сестрица позеленела от злости, увидев меня в другом платье и закатила истерику, заявив, что я её не люблю, ни капельки не ценю подарки, которые она дарит, а значит и все то, что она для меня делает.

«Да уж, именно что наделала Мили немало»

Будь я прошлой Каро, то тут же бросилась бы убеждать любезную сестрицу в обратном. С жаром заверяя в своей любви и преданности, а теперь даже не подумала идти переодеваться, хотя Милиса очень на этом настаивала, выдавливая из себя притворные слезы.

Терпеливо переждав, пока она наконец выдохнется и закончит своё маленькое представление, полное возмущённых вздохов и обиженных взглядов, спокойно, почти ласково, указала ей на одну курьезную деталь: они с матерью щеголяли в лёгких муслиновых платьях, тогда как мне в такую жару предлагалось надеть шерстяное платье.

— В тени может быть прохладно, — не сразу, но всё же нашлась она, упрямо вскинув подбородок.

Я же с трудом удержала улыбку.

— Лекарь чаще навещает тебя. Может, это тебе, сестрица, стоит переодеться? — спросила я с такой показной заботой, что её лицо мгновенно вытянулось.

Переодеваться она, разумеется, не пожелала. Зато выглядела до крайности раздосадованной и тут же обменялась с матерью многозначительным взглядом. В этом взгляде было многое: и раздражение, и бессильная злость, и обещание припомнить мне эту дерзость при первом же удобном случае.

Как же, Каро посмела перечить!

Следующая стычка не заставила себя ждать. На этот раз уже мачеха вспыхнула недовольством, едва заметив, что сопровождать меня собираются мои охранники. Её лицо мгновенно окаменело, губы сжались в тонкую линию, а голос стал холодным и колючим. Пришлось проявить выдержку и осторожность.

Лероя мне удалось отстоять лишь под предлогом, что юноше будет полезно поучиться правильному сопровождению у её безупречно вымуштрованной охраны. Я добавила немного лести, и мачеха со скрипом согласилась. Но сделала это с таким видом, будто делала мне величайшее одолжение. Оуэна же я сама отпустила в город. Ему есть чем заняться, и, пожалуй, даже к лучшему, что мы уезжали именно сейчас. В общей суете никто не стал разбираться, куда именно и зачем я его посылаю. Со стороны всё выглядело совершенно безобидно: раз он не нужен мне в поездке, я просто дала ему немного свободного времени.

А теперь эти две змеюки сидели напротив, надувшись, как мышь на крупу, и изо всех сил пытались выжать из меня чувство вины. Напрасно.

Мой взгляд скользнул к сопровождавшей нас охране, среди которой держался и Лерой, и на душе царила уверенность в том, что всё я сделала правильно. Пусть уже неоднократно и напоминала себе, что пока стоит соблюдать осторожность и не показывать, что вышла из-под их контроля, но сдерживаться становилось все трудней. Тем более, что я кожей чувствовала, что они что-то задумали.

Иначе почему мачеха так быстро отступила, стоило мне отказаться ехать без второго своего охранника, того, что был куда опытней Лероя? Она ведь не из тех, кто легко уступает. Значит, на этом пикнике я зачем-то им понадобилась и вряд ли это что-то меня обрадует. А рядом с Лероем мне было куда спокойнее.

День выдался солнечным, тёплым, почти безмятежным, и мы оказались далеко не единственными, кто решил выбраться к воде. На песчаном берегу носились мальчишки — босые, с закатанными штанами, весёлые и шумные. То тут, то там располагались семейные пары с детьми: кто-то расстилал покрывала, кто-то доставал корзины с едой, кто-то пытался угомонить визжащую от восторга малышню.

Мы проехали дальше, отыскивая место посвободнее и потише, подальше от детского гама. Признаться, я даже немного выдохнула, осознав, что вокруг было слишком много людей, а значит, мы всё-таки не одни.

Мне следовало насторожиться, когда Милиса начала кого-то высматривать, беспокойно вертя головой. Но я не успела ничего осознать, как она вдруг радостно взвизгнула и замахала рукой.

— Смотрите, кого я встретила!

Ещё даже не повернувшись в указанную сторону, я уже могла бы поспорить на собственную жизнь, кого именно там увижу. И, разумеется, не ошиблась.

Друд и Фелиция. А вместе с ними пожилая женщина в сопровождении служанки и лакея. Они тоже решили сегодня отдохнуть у озера.

— Какая неожиданность, — с сарказмом протянула я.

Впрочем, издёвки в моем голосе то ли предпочли не услышать, то ли слишком были поглощены своими мыслями и той пакостью, которую желали со мной сотворить.

Милиса, сияя так, будто не она лично устроила это «случайное» совпадение, уже тянула меня за рукав, подгоняя спуститься из ландо.

— Каро, поторопись же, не очень-то вежливо так мешкать, особенно, когда нам так рады!

Невежливость относилась только к моим действиям. В целом мое мнение вообще никого не интересовало. Остальные и заговорщически переглядывались, и делали вид будто мы просто встретились на оживлённой ярмарочной площади, а не в уединённом месте огромного парка. Случайно, конечно же!

Фелиция первой шагнула навстречу к мачехе и Милисе. В лёгком платье цвета молодой листвы, с безупречно уложенными волосами и улыбкой, от которой у меня неизменно начинали ныть зубы. Я помнила ее эту гадючью-паучью ухмылочку. По той еще жизни, и ничего хорошего не ждала.

— Какая приятная встреча, — пропела она. — Мы как раз думали, что компании нам и не хватает.

— Удивительно, — отозвалась я, решив не изображать статую и слишком покорную падчерицу. — А мне, наоборот, кажется, что мы тут лишние. Матушка, неужели для нас не найдется иного места?

Пока я говорила, служанка вместе с охранником мачехи доставали вещи для пикника из ландо.

Друд, стоявший чуть поодаль, улыбался так, что не знай я его раньше, точно бы растаяла. Его сладкая во всех смыслах улыбка, обещала небесное блаженство. Да и сам он выглядел так, словно только что сошел с холста знаменитого художника. Раньше мне очень нравилась его внешность обольстительного, искушённого человека сочетающаяся с хрупкостью и нежностью. А сейчас, фи! Что это за узкие плечи, что за длинные тонкие ножки? Мужественностью от него, увы, не пахло. Даже не спасали модные у мужчин в этом сезоне накладки под плечи, призванные визуально улучшить фигуру. Выглядел он пусть не хилым, но очень изнеженным. Крепкое мужское плечо здесь, как и надёжность, искать не следовало. Может, поэтому, что Друд и сам понимал, насколько неполноценен, он и избивал меня в прошлом? Впрочем, зачем я вновь ищу ему оправдания? Подонок навсегда останется только подонком!

Пожилая женщина, до сих пор разглядывавшая меня с холодным вниманием, слегка приподняла подбородок. Я видела ее впервые, и увы, в прошлой жизни мы точно не встречались.

— Так это и есть ваша прекрасная подруга с семьей? — спросила она у Фелиции, ласково поглядывая на Мили и кидая на меня настороженный взгляд. — Милая и благовоспитанная леди и ее сестра, та самая?

«Та самая» прозвучало так, что захотелось немедленно проверить, не выросли ли у меня рога, хвост и чешуя. И третий глаз во лбу. Ну мало ли?

— Именно, тётушка, — мягко ответила ей Фелиция. — Прошу, позволь представить, герцогиня Эмилия Диэйт, ее дочь — леди Милиса Диэйт, а также сестрица Мили, леди Каролина Диэйт.

— Виат, — спокойно поправила я. — Милиса носит фамилию своего отца, почившего барона Виата, леди Фелиция. Такая ошибка недопустима, особенно для дорогой подруги, как минимум неуважением к покойному барону.

— Ох, сестренка, будет тебе! Меня воспитал твой отец, и я… признаться, совсем ничего не помню о бароне Виате. — Мили картинно всхлипнула и приложила руки к сердцу. — Именно герцог Диэйт стал для меня…

— Отчимом. — Прервала ее словесной поток. — Внутри семьи мы можем считать и говорить, как угодно, но за пределами поместья — ты дочь и наследница рода Виат. Не стоит об этом забывать, не так ли, матушка?

«Матушка», к слову, стояла бледнее полотна, и таким глазами смотрела на меня, словно я была ядовитой жабой, а не юной и прелестной девушкой восемнадцати лет.

Они притащили меня сюда и правда полагали, что я от счастья прямо тут в руки к Друду и упаду?

— Каро, право слово, какая муха тебя укусила? Такой чудесный день, такие прекрасные люди, а ты маленькую оплошность выставляешь трагедией.

— Маленькую оплошность? Матушка, вряд ли за такую маленькую оплошность во время нашего дебюта церемониймейстера погладили бы по голове. И мы не столь близки с этими людьми, чтобы прощать такие оплошности.

Стерпеть ещё можно было от друзей семьи, а тут какая-то кузина завалявшегося барона, которую я вижу второй раз в этой жизни, у нас разные социальные статусы.

Я холодно взглянула на Фелицию, которая уже было воспрянула духом.

Встретившись со мной взглядом, она на миг застыла. А затем низко склонилось в реверансе, пряча взгляд и смиренно прошептав:

— Признаю свою невежественность, мне жаль, что я допустила такую ошибку. Обещаю, впредь подобного не случится.

Меня её показное смирение не обмануло ни на миг. Слишком близко довелось познакомиться с её подлой натурой и беспринципностью. Ага, как же, не случится. Вы уже допустили слишком много ошибок. И впредь собираетесь допустить не меньше.

— Надеюсь, что больше вы не забудетесь и прежде, чем станете что-то говорить, обдумаете свои мысли получше, — холодно произнесла я.

— Будет тебе, Каро, уймись! Видишь, девочка извинилась, — постаралась исправить ситуацию мачеха, под нос же себе тихо прошипела: — Когда только успела стать такой наглой гордячкой!

Действительно, есть чему удивляться. Ведь столько лет они выбивали из меня чувство собственного достоинства и гордость, заставляя ощущать себя никчемной. Вечно я была у них недостаточно воспитана, недостаточно прилежна, недостаточно умна. Этот список «недо-" можно было продолжать бесконечно.

Я и в Друда влюбилась тогда лишь потому, что он смотрел именно на меня, а не на Мили.

Смотрел влюбленным взглядом с таким обожанием и нежностью, что моя неопытное сердце растаяло и полностью перешло в руки негодяя. Безустанно твердил о том, как я красива, неповторима и… насколько для него особенная. И, конечно же, я поверила. Да и много ли мне было нужно? Несколько комплиментов, что пением соловья легли на душу неискушённой девочки, ранее не знавшей ни родительской любви, ни теплоты, ни тем более внимания молодых кавалеров. Пара широких жестов, чтобы юное сердечко птицей забилось в груди, а голова пошла кругом, заставляя раз за разом представлять радужное будущее с этим мужчиной!

Мили торопливо увела Фелицию в сторону, почти заслонив ее собой, будто боялась, что та скажет ещё что-нибудь столь же льстивое для нее, но неприятное для меня. Мачеха, с привычной светской невозмутимостью, тут же завела беседу с их тётушкой, имени которой я до сих пор не услышала, натянуто улыбаясь и делая вид, что ничего особенного не произошло.

А ко мне подошёл Друд.

Он двигался легко, уверенно, с той самой ленивой грацией человека, привыкшего, что ему везде рады и всё заранее прощено. На губах играла лучезарная улыбка, в глазах таилось мягкое сожаление, такое искусное, что можно было поверить. Почти.

— Прошу простить мою кузину, — произнёс он бархатным голосом. — Мне искренне жаль. Мы на природе, обстановка располагает к вольности, вот она и расслабилась. Простите ей эту маленькую оплошность.

И, не дожидаясь моего согласия, Друд взял мою руку. Его пальцы сомкнулись на моей ладони бережно, почти нежно, а затем он поднёс её к губам и коснулся кожи невесомым поцелуем.

Отвращение накрыло меня мгновенно. Холодное, липкое, до тошноты знакомое.

Мой бывший муж, как и в прошлой жизни, был всё таким же красивым, обаятельным, сияющим. Его улыбка могла бы ослепить, таким голосом он мог запросто убаюкать, а взглядом заставить забыть обо всём на свете. Прежняя я, глупая и доверчивая, уже покраснела бы, смутилась, опустила ресницы и позволила бы себе растаять под этим коварным вниманием.

Не сегодня, не в этой жизни!

— То, что мы на природе, ещё не повод вести себя как дикари, — холодно ответила я и выдернула руку из его пальцев.

Мне стоило огромного усилия не отшатнуться. Не стереть со своей кожи след его губ прямо при всех. Не показать, как противно мне было это прикосновение.

Я слишком хорошо помнила, на что способны эти изящные, ухоженные руки. Пусть моё нынешнее тело ещё не знало их жестокости, не чувствовало ударов и грубой хватки, но память осталась при мне. А вместе с ней и боль.

На миг мне показалось, что вновь заныли когда-то сломанные рёбра, отозвались тупой болью старые ушибы, и дыхание предательски сбилось. Перед глазами вспыхнули обрывки прошлого: сжатые до синяков запястья, холодный пол, его спокойный голос над моей головой.

Я заставила себя выпрямиться.

Теперь я знала, кто передо мной. И больше не собиралась обманываться.

— Позвольте маленький совет: в будущем внимательней следите за своей кузиной, — произнесла я ровно, не позволяя своему голосу дрогнуть.

А затем легко, словно мне это ничего не стоило, улыбнулась. Как будто давала аванс Друду, чтобы он не сомневался в том, что смог произнести на меня впечатление. Должна же я вывести их на чистую воду и понять, чего все они добиваются?

— Подобные… ошибки в обществе не прощают. Они бросают тень не только на леди Фелицию, но и на тех, кто является ее окружением. И особенно страдает семья. За глаза вас обоих могут начать называть деревенщинами. Надеюсь, вы с ней не слишком близки?

Друд даже на миг не задумался.

— К счастью, нет! — поспешно заверил он, словно отрекался не от своей любовницы, ловко играющей роль кузины, а от заразной болезни. Затем склонился ко мне чуть ближе и, понизив голос до доверительного полушёпота, добавил, — Мы много лет почти не общались и… она действительно только недавно приехала из деревни.

Вот только свой голос он понизил недостаточно. Да и ветер был как раз в сторону сестрицы с Фелицией, которая прислушивалась к нашему разговору. Она услышала каждое слово. Её щёки вспыхнули таким ярким и болезненным румянцем, будто ей отвесили пощёчину при всех. Глаза расширились, наполнились сперва недоверием, потом обидой, а затем и той особенной, горькой болью, которую невозможно сыграть. Она смотрела на Друда так, будто он только что выдернул у неё из груди душу и развеял ее по ветру!

А он этого даже не заметил. Он видел только меня. Мое лицо и улыбку, мой возможный интерес. Он всё ещё улыбался, всё ещё пытался выглядеть обаятельным, великодушным, само совершенство и благородство!

И именно в этот миг я окончательно убедилась в том, что они уже были любовниками и никогда не являлись родственниками! Ни дальними, ни еще какими!

На просто дальнего кузена, который неловко старается понравиться другой девушке, так не смотрят. Так смотрят на того, кому верили. Кому позволили слишком многое. Кого, возможно, уже успели полюбить. Во всех смыслах.

Я продолжала держать себя в руках, но воздуха отчаянно не хватало. Хотелось сделать глубокий вдох, и одновременно хотелось схватить веер из рук мачехи и как следует огреть им холеную рожу бывшего мужа!

Потому что тогда, в прошлой жизни, Друд говорил, что в его измене виновата я. Это я, по его словам, вынудила его искать тепла у другой — более красивой, более живой, более достойной, не такой холодной и неопытной, отвратительно неуклюжей в постели!

Может, это и не красило меня, но мне стало немного легче от того, что сейчас Фелиции больно и она, как и я тогда, ощутила вкус предательства любимого.

Правда, сейчас она лишь пригубила, а мне пришлось выпить эту горькую чашу до дна!