На ужин я спустилась вместе с дедушкой, и на моей шее мягко мерцало жемчужное ожерелье. Я сразу заметила, как вспыхнули жадным блеском глаза мачехи, стоило ей увидеть украшение. Милиса же недовольно поджала губы. Она терпеть не могла, когда у меня оказывалось что-то лучше, чем у нее. Все её сегодняшние подарки разом поблекли рядом с этим ожерельем. А ведь Мили все рассчитала верно: попросить такое для себя было бы уже слишком дерзко, особенно после того, сколько драгоценностей она успела выбрать у ювелира.

После нашего возвращения из города сестрица с мачехой надолго заперлись в покоях. Наверняка перебирали покупки, восхищались обновками и, конечно, обсуждали меня. Я ничуть не сомневалась, что Милиса подробно пересказала все: как я себя вела, что говорила, и, самое главное, как вела себя рядом с эрцгерцогом Ардором. И судя по тому, каким благожелательным взором мачеха теперь смотрела на меня, Милиса сумела её успокоить.

С одной стороны, это было даже на руку. Но меня почти умиляла их святая уверенность в собственной безнаказанности, особенно после того, как они две недели поили меня снотворным. Они слишком привыкли не принимать меня в расчет. Привыкли думать, что я все стерплю, все проглочу и поверю в любую чушь, прикрытую заботой.

Ведь они всерьез пытались убедить меня, будто после болезни я была настолько слаба, что сама проспала все это время. А они, бедные, лишь не говорили всей правды эрцгерцогу, исключительно из благородного желания не волновать его лишний раз.

Мне кажется, даже у прежней меня зародились бы сомнения от такой откровенной чуши! Но я делала вид, что поверила каждому слову. И это сработало. Привыкшие помыкать мной, уверенные, что я все стерплю и покорно проглочу любую ложь, они наконец расслабились. Даже отец смотрел на меня благосклонно. Впрочем, после того, сколько эрцгерцог Ардор сегодня потратил на его ненаглядную дочурку, удивляться было нечему.

А вот взгляд мачехи мне совсем не понравился. Она смотрела на мою шею так по-хозяйски, будто жемчуг уже принадлежал ей, а не мне. Словно мысленно снимала ожерелье с меня и примеряла его перед зеркалом.

Я почти видела, какие мысли кружатся у нее в голове. Эрцгерцог Ардор уедет, а украшение останется в семье. И на месте Милисы я бы не слишком рассчитывала на этот жемчуг: мачеха легко составит ей конкуренцию и без зазрения совести переложит ожерелье в собственную шкатулку.

Аргументы у нее, конечно, найдутся. Такая дорогая вещь слишком роскошна для юной девушки. Другое дело: женщина в расцвете красоты, которой жемчуг якобы куда больше к лицу.

«Какая прелестная самонадеянность», — холодно подумала я. — «Не дождетесь и ничего не получите!»

Я не позволю этому ожерелью оказаться в их жадных руках. Ни при каких обстоятельствах. Когда мы уедем, я заберу его с собой, как и все свои украшения. В этом не будет ничего странного: драгоценности принадлежат мне, а возвращаться обратно в поместье Диэйт я не планировала.

О нашем отъезде дедушка заговорил уже в конце ужина. Верный своему слову, он умело рассеивал малейшие подозрения отца, щедро осыпая его похвалами. Говорил, как восхищен прекрасным воспитанием, которое тот дал дочерям; какой достойной супругой оказалась его жена, сумевшая пусть и не заменить мне мать, но стать по-настоящему близкой; как ясно он видит заботу о своей внучке и как непременно воздаст за нее в будущем.

Отец и мачеха буквально расцвели от удовольствия. Их улыбки стали мягкими, самодовольными, глаза сияли алчным блеском. Они принимали каждое слово дедушки за чистую монету и, разумеется, уже мысленно делили наследство, уверенные, что в завещании помимо меня им будет отведена особая роль. Впрочем, и мое наследство отец жаждал прибрать к рукам.

Только я одна знала, что на самом деле скрывалось за учтивыми фразами эрцгерцога Никлауса. Знала, какой ценой давалась ему эта спокойная любезность. И как тяжело ему было сидеть за одним столом с людьми, которые столько лет называли свою жестокость заботой.

— Мне отпущено не так уж много времени, — негромко произнес эрцгерцог, и в его голосе прозвучала сдержанная печаль. — Полагаю, вы поймёте мое желание провести его рядом с внучкой.

— Разумеется, я все понимаю! — тотчас отозвался отец с любезностью и гостеприимно предложил. — Вы можете оставаться у нас столько, сколько сочтете нужным.

— К сожалению, мое здоровье требует более мягкого и теплого климата. Я и без того задержался у вас дольше, чем намеревался, — с достоинством ответил дедушка. — Однако прежде мне хотелось бы показать Каролине мой замок. Там выросла её мать. В покоях моей дочери все сохранилось неизменным, и я полагаю, внучке будет приятно это увидеть. Кроме того, я намерен передать ей некоторые фамильные украшения.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть в голове отца.

— Надеюсь, вы не станете возражать, если Каролина уедет со мной и скрасит мои последние дни в этом мире?

— Вы нездоровы? — с притворным участием спросила мачеха.

На лице её отразилась забота, почти безупречно сыгранная, но глаза выдали истинное чувство: в них мелькнул быстрый, цепкий расчет, стоило ей услышать о фамильных драгоценностях.

— Простите, мы не знали, — поспешно поддержал её отец. — Вы вовсе не производите впечатления больного человека.

Я на миг прикрыла глаза. Откровенная ложь из уст отца звучала столь неприятно и неприглядно, что хотелось взять крышку от блюда и как следует приложить ее к голове любезного папеньки. Со всей силы, что у меня имелись.

— Всем этим я обязан своему целителю, — спокойно ответил эрцгерцог Ардор. — Но даже его искусство имеет пределы. Есть вещи, перед которыми бессильны и знания, и могущество, и даже божественный дар.

— Дедушка… — я с тревогой накрыла его руку своей.

Я знала, что эти слова были частью нашего замысла, и все же сердце болезненно сжалось. Слишком некстати в памяти вспыхнуло, как недолго он прожил после моего дебюта в прежней жизни. Смерть, случившаяся за пару недель до моей свадьбы…

— Тише, тише, Каролина, — мягко произнес он и успокаивающе погладил мои пальцы. — Не тревожься, моя дорогая девочка. Мне была дарована долгая жизнь, и я не вправе роптать на судьбу.

Затем он поднял взгляд на отца.

— Перолак, позволишь ли ты Каролине сопровождать меня домой?

— Это… весьма неожиданно, — замялся отец.

— Уважь мою просьбу, — просто сказал дедушка. — Я хочу лишь успеть дать внучке то, чего когда-то не смог дать своей дочери. Показать ей красоту эрцгерцогства Ардор, который вскоре станет её наследием, и посвятить в некоторые семейные дела.

Отец коротко кашлянул, бросил быстрый взгляд на мачеху, но возразить не решился.

— Что ж… Я не могу отказать вам в подобном желании. Разумеется, Каролина поедет с вами.

«Неужели все оказалось настолько просто?» — я едва смела поверить собственной удаче.

— Возможно, Каролина пожелает взять с собой Милису? — вдруг предложила мачеха, одарив меня многозначительным взглядом.

Я внутренне похолодела. Вот уж кого мне совершенно не хотелось видеть рядом в качестве спутницы.

— Боюсь, мне будет не до гостей, — сдержанно, но твердо сказал дедушка. — Оставшиеся дни я хотел бы провести в кругу семьи.

В его голосе прозвучала такая холодная вежливость, что даже мачеха не могла не понять: её предложение сочли не просто лишним, а непозволительно неуместным.

— Разумеется… я понимаю, — с заминкой ответила она. Но почти сразу взяла себя в руки и продолжила уже настойчивее: — Однако Каролина не может отправиться в дорогу без должного сопровождения. Я настаиваю, чтобы с ней поехала моя компаньонка, мадам Беатриса Лестрис. Почтенная вдова, женщина достойная и, несомненно, будет ей полезна.

Я едва удержалась от горькой усмешки. Конечно, мачеха не могла отпустить меня без надзора. Мадам Лестрис приходилась ей дальней родственницей и давно жила в нашем доме на положении удобной приживалки, неизменно готовой сделать ровно то, что от неё требовали.

— В этом я готов с вами согласиться, — после короткой паузы кивнул дедушка. — Только прежде мне необходимо ознакомиться с её рекомендательными письмами.

Мачеха улыбнулась, словно речь шла о пустой формальности.

А я впервые за вечер почувствовала почти искреннюю радость. Теперь ей придётся заняться их составлением, и, вероятно, потратить на это немало сил. Насколько мне было известно, никаких рекомендательных писем у её почтенной родственницы отродясь не существовало.

— Когда вы намерены отбыть? — спросила она ровно, не позволив ни тени смятения отразиться на лице.

За столом тотчас воцарилось напряженное молчание, казалось, каждый затаил дыхание.

— Завтра, после завтрака.

Эти слова упали в тишину тяжелым камнем.

— Кхм… Так скоро? — отец растерянно приподнял брови, тщетно пытаясь сохранить невозмутимость.

— Полагаю, вы понимаете, — мягко, но твердо произнес дедушка, — что при нынешних обстоятельствах я особенно дорожу каждым отпущенным мне днем. А мне еще многое предстоит успеть сделать.

Возразить было нечего. Даже самые искусные доводы рассыпались бы перед такой простой и безжалостной правдой.

— Что ж… как вам будет угодно, — после паузы сказал отец. — Каролина, ты успеешь собрать вещи?

— Да, отец. Займусь этим сразу после ужина, — ответила я, склоняя голову.

После подобного известия никто уже не стремился задерживаться за столом. Разговоры угасли сами собой, и вскоре я, в сопровождении дедушкиных слуг, поднялась к себе, чтобы отдать распоряжения Рози.

К счастью, значительная часть моих новых платьев так и оставалась нераспакованной. Пока я лежала в беспамятстве, Милиса велела Рози не торопиться: потому что рассчитывала после отъезда дедушки прибрать наряды к рукам. Забавно, но этой мелочной жадностью она невольно оказала мне услугу. Теперь сборы обещали быть куда менее хлопотными. Меня лишь удивляло, что сестрица до сих пор не явилась лично проконтролировать, какие именно вещи я намерена взять с собой. Впрочем, вероятно, мачеха задержала её при себе: рекомендательные письма следовало писать разными почерками, а подобные тонкости требовали усердия и смекалки.

Я едва успела обсудить с Рози все необходимое к отъезду, как на пороге появился лакей и, поклонившись, передал настоятельное требование отца немедленно явиться в его кабинет.

Я задержалась на миг, глубоко вдохнула и направилась следом.

— Отец, вы звали? — спросила я, постучав и переступив порог.

Герцог Перолак сидел за письменным столом, медленно перекатывая в хрустальном стакане янтарную жидкость, которой успокаивал свои нервы. Лед тихо звякал о стенки, и этот сухой, холодный звук странно походил на его настроение.

— Проходи, Каролина, — велел он, даже не сразу подняв на меня глаза. — Я хотел удостовериться, что ты готова к отъезду.

— Мы все успеем, отец. Вещи уже укладывают и…

— Я не о платьях и сундуках, — резко оборвал он меня. — Ты впервые отправляешься без моего надзора, и я должен быть уверен, что ты сознаешь всю меру ответственности, которая ложится на твои плечи.

Я насторожилась.

— Боюсь, я не вполне понимаю…

— Ты прекрасно слышала, что эрцгерцогу Ардору осталось недолго, — голос отца стал ниже и жестче. — Поэтому я требую: не смей его ничем огорчать. Никаких капризов, никаких детских обид. «Хочу видеть дедушку», «не хочу» — все это должно остаться здесь.

Жгучая обида поднялась во мне так внезапно, что на миг перехватило дыхание. Раньше я, быть может, и стерпела бы молча. Однако теперь… ведь это по их вине я не смогла встретиться с дедушкой в день его приезда! И если бы не Рози…

— Но, отец…

— Молчать, — рявкнул он, стукнув бокалом по столу, да так, что напиток расплескался. — И слушать, что я говорю. Ты ни словом, ни делом его не огорчишь. Кроме того, будешь писать мне ежедневно и подробно сообщать обо всем, что у вас происходит. Ты поняла меня?

Его взгляд был острым и требовательным. Я слишком хорошо понимала, что он зол не из-за моей судьбы или участи «больного» эрцгерцога Ардора. Его раздражало лишь то, что власть ускользала из его рук, и моими письмами герцог Диэйт был намерен удержать хотя бы тень контроля.

— Поняла, отец, — ответила я, склоняя голову и пряча горечь, разливавшуюся в груди.

А чего я, в сущности, ждала? «Береги себя, доченька»? «Я буду переживать о тебе»? «Мне будет тебя не хватать»? «Я люблю тебя, Каро?»

Нет. Последнее и вовсе принадлежало миру несбыточных грез. Он не говорил мне этого никогда. Даже тогда, когда я была совсем ребенком и еще верила, что любовь можно заслужить послушанием.

— Ступай. Надеюсь, ты меня не разочаруешь. — Холодно выдохнул отец. — И зайди к мат… к герцогине Эмилии.

Он явно сам себя поправил лишь потому, что переживал, что я могла при дедушке сболтнуть и так назвать мачеху. Переживал, что на этой почве эрцгерцог Ардор может прогневаться.

— Уверен, она также пожелает дать тебе напутствие.

— Да, отец, — покорно ответила я.

И осторожно прикрыла дверь за собой, хотя, если честно, хотелось ею хлопнуть!

Вот и поговорили. Ни ласкового слова на прощание, ни отцовского объятия перед долгой разлукой. Лишь приказ и ожидание безупречного послушания. Я всегда чувствовала, что он холоден ко мне. Тем больнее было постоянно видеть как сильно и безоговорочно он любил Милису. Раньше надеялась, если он увидит, что и я люблю её, то и мне перепадет хоть частичка его любви. Как же я была наивна и глупа! В его новом браке я была лишним и раздражающим всех элементом. Что ж… тем еще легче будет уехать.

Я покину этот дом без сожаления. Дом, где вместо детских воспоминаний остались лишь обиды, унижения и горечь несбывшихся надежд. И, пожалуй, если здесь и было что-то мое, то только боль.

Повинуясь отцовскому приказу, я все же направилась к мачехе. Шла нехотя, почти через силу: ноги словно сами замедляли шаг, противясь каждому повороту коридора. Я не питала иллюзий. От нее также не стоило ждать ни участия, ни ласки.

Но в гостиной мачехи царила странная тишина. Ни служанок, ни даже привычного аромата свежего чая. Я подошла к спальне и замерла у приоткрытой двери, услышав её голос. Холодный и деловой, а от сказанных слов меня бросило в дрожь:

— Запомни: три капли на чашку чая, один раз в пять дней. Ничего не перепутай. Если она пожалуется на странный вкус, скажешь, что я дала тебе чай из собственных запасов. Она привыкла, что я сама его завариваю.

Меня словно обожгло изнутри. Так вот как меня опаивали!

Перед глазами всплыли бесчисленные вечера: мачеха у окна с рукоделием, мягкая улыбка, приглашение присесть рядом… и чашка чая. Всегда уже налитая. Всегда с тем самым мерзким привкусом, от которого хотелось поморщиться, а лучше выплюнуть. Но я пила. Пересиливала себя и пила, потому что дорожила ее вниманием, как нищий дорожит случайно брошенной монетой.

— Скажи, что матушка ее очень любит и просила иногда заваривать этот чай, чтобы Каро помнила: о ней заботятся даже на расстоянии, — со смешком добавила Милиса.

Она тоже была там.

— Каро глупа. Она проглотит и потом еще сама будет напоминать о чае.

Подозрения — это одно. Однако услышать собственными ушами, как твою доверчивость превращают в повод для насмешки, совсем другое. Боль оказалась такой острой, что я едва не вскрикнула. Зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя ни звуком, ни предательским всхлипом, я медленно отступила от двери. Густой ворс ковра поглотил мои шаги; никогда ещё я не была так благодарна бездушной роскоши этого дома.

Лишь выбравшись из покоев мачехи, я развернулась и побежала к себе. Как можно дальше от этой липкой паутины лжи и обмана, которой меня оплетали всю жизнь.

Непростительно глупая.

Каждый раз, когда мачеха звала меня провести с ней время, я радовалась. Думала, она хочет видеть меня, интересуется моими делами, помнит обо мне. Я берегла эти редкие часы, потому что в них мне чудилось нечто похожее на семью.

Меня всегда ждала уже налитая чашка чая. Всегда.

И я принимала ее с благодарностью. Пила даже остывший, даже когда вкус становился совсем отвратительным.

О боги… есть ли предел человеческой подлости?!

Я была ребенком, который жадно тянулся к малейшему теплу. А меня хладнокровно, расчетливо и планомерно травили.

Больно… как же невыносимо больно.

Я остановилась у лестницы, переводя дыхание и стараясь справиться с эмоциями. Мне только упасть не хватало, переломав ноги на радость моей семейки!

Впрочем, догадаться было нетрудно, ради чего все затевалось. Мачеха расчищала дорогу собственным детям. Пока во мне теплилась магия, я была для нее помехой. Без нее же даже Милиса, со своими жалкими крупицами дара, выглядела рядом со мной блистательно: превосходила, затмевала, занимала место, которое прежде принадлежало мне. А после рождения брата я и вовсе стала угрозой. Ведь если бы моя магия оказалась сильнее его, наследницей рода осталась бы я. Здесь решает не отцовская любовь, а родовой алтарь.

С мачехой все было ясно. Но отец… за что? Я ведь его плоть и кровь. Его дочь. Неужели за столько лет он не видел, что творится под его крышей?

А потом ответ пришел сам собой.

Он ждал рождения Итара. Все это время мечтал о сыне. Сыне от любимой женщины. Именно его отец уже видел наследником. Его будущим и его гордостью.

Выбор для него, должно быть, оказался до обидного прост. Стоило однажды предать меня, банально промолчав и закрыв глаза на действия супруги, и дальше жертвовать мной становилось все легче и легче. Милиса и ее мать годами лепили из меня ничтожество: беспомощное, ненужное, такое, которое не жалко отдать на заклание. Меня вели, как жертвенного ягненка, осторожно подталкивая к пропасти.

И пусть теперь я видела всю картину целиком, легче от этого не становилось. Стоило вспомнить прошлое и ту судьбу, что они мне уготовили, как сердце сжималось от липкого ужаса. Мне оставалось лишь сделать все возможное, чтобы на этот раз переиграть бессердечных гадов, и не стать жертвой их интриг. На этот раз я не одна, у меня есть дедушка.

Мысль о нем вдруг согрела меня изнутри, как будто чья-то теплая ладонь легла на сердце. Я выпрямилась, и показалось, будто с плеч слетела невидимая тяжесть, столько времени давившая к земле. Безусловная любовь дедушки стала для моей измученной души живительной влагой. Я смахнула слезы, успевшие предательски выступить на глазах, и впервые за долгое время почувствовала, что за мной есть сила, способная свернуть горы! Собравшись, я глубоко вдохнула, вернула лицу спокойное выражение и медленно пошла к себе.

* * *

— Сестрица? Ты еще не спишь?

В мою комнату бесшумно проскользнула Милиса. Её взгляд тотчас же прилип к сундукам, уже приготовленным к отправке, и на миловидном лице мелькнула плохо скрытая досада.

«Что, уплывают мои платья из-под носа? Не успела ничего присвоить?» — язвительно подумала я, с трудом удерживая на лице безмятежность. Жаль, что я задержалась, отдавая Рози последние наставления. Иначе давно притворилась бы спящей, лишь бы не видеть эту лицемерную дрянь.

— Уже собиралась лечь, — ровно ответила я.

— А я все ждала, что ты зайдёшь ко мне попрощаться, — протянула она с нежной укоризной. — Потом не выдержала и пришла сама.

— Как видишь, мы только закончили. Ты ведь слышала: эрцгерцог Ардор желает выехать сразу после завтрака.

— Рози, набери Каро ванну с ароматными маслами, — распорядилась Милиса с такой трогательной заботой, что я едва не усмехнулась. — В дороге у нее уже не будет подобных удобств.

Я сразу поняла, что служанку отсылают нарочно, чтобы у нашего разговора не было лишних ушей. Вот только даже находясь в одиночестве, я больше не была одна. И в любой момент рядом мог оказаться слуга дедушки: для этого достаточно было сжать в ладонях маленькую и неприметную брошь. Рози вопросительно взглянула на меня, и я коротко кивнула, подтверждая приказ.

Едва дверь закрылась, Милиса стремительно подошла ко мне и заключила в объятия.

— Сестрица, ты ведь впервые уезжаешь одна, да ещё так надолго… Мне будет тебя не хватать!

Я заставила себя ответить на объятие, гадая, что же эта гадюка планирует делать дальше. Что она задумала? Не зря же уже во второй раз называет меня сестрицей. Обычно это ласковое слово появлялось на ее губах только тогда, когда ей было что-то нужно.

— Ты ведь будешь мне писать? — Она чуть отстранилась и заглянула мне в лицо с умильной, почти детской мольбой. — Рассказывай обо всем, что там интересного происходит. Обо всем-всем, что увидишь!

Забавно, уже второй человек требует от меня подробных отчетов.

— Конечно, буду, — горячо пообещала я.

Мне не составит труда писать ей о сущей чепухе: о погоде, цветочках, парке эрцгерцога и о том, что подавали к завтраку, обеду и ужину. Пусть скрипит зубами от моей очаровательной глупости.

Милиса снова крепко обняла меня.

— Ох, мне уже тебя не хватает! Даже не представляю, как буду без тебя! Мы ведь никогда прежде не расставались так надолго… А знаешь…

Мили вдруг отстранилась с таким видом, будто мысль только что посетила ее голову, при этом ее взгляд мягко, но слишком уж пристально остановился на жемчужном ожерелье у меня на шее.

— Оставь мне его, — попросила она нежно. — Это жемчужное ожерелье. Я буду вспоминать тебя всякий раз, когда взгляну на него.

«Вот, значит, ради чего ты явилась», — наконец поняла я.

— Я бы с радостью, — произнесла я, придав лицу самое искреннее сожаление, — но, увы, не могу.

Не ожидавшая отказа Милиса отшатнулась так резко, будто я ее ударила, и, слегка оттолкнув меня, почти взвизгнула:

— Тебе жалко?!

— Нет-нет, как ты могла такое подумать! — оскорбленно воскликнула я и для большей убедительности прижала руки к груди, изображая искренность. — Просто отец строжайше запретил мне хоть чем-нибудь огорчать эрцгерцога Ардора. Чтобы даже помыслить о таком не смела! А дедушка, несомненно, расстроится, если я столь пренебрежительно отнесусь к его дорогому подарку и оставлю его дома. Нет-нет, я не смею ослушаться папеньку. Прости, Мили, но сейчас я не могу. Давай потом.

Раздосадованная Милиса надула губы и хмуро уставилась на меня, явно поспешно перебирая в уме новые доводы.

— Тогда… тогда я выберу себе любые украшения из тех, что эрцгерцог обещал тебе передать.

— Мили, — простодушно удивилась я, — как же я могу обещать тебе то, чего у меня ещё нет? На все воля эрцгерцога. Вдруг он передумает или разочаруется во мне…

Я опустила взгляд и постаралась придать лицу выражение робкой неуверенности, будто сомнения вновь, по привычке, одолели меня.

Сыграть это оказалось нетрудно. Они с мачехой слишком долго и слишком усердно растаптывали мою самооценку: учили сомневаться в каждом слове, стыдиться каждого желания, чувствовать себя никчемной. Они отнимали у меня даже жалкие крохи отцовской нежности, пока я не привыкла считать себя недостойной и их. Поэтому теперь Милиса не заподозрила ни малейшей фальши.

Как красиво все начиналось: «Оставь мне жемчуг на память о себе, сестрица…»

А в итоге и о памятном знаке забыла, и от жадности посягнула на родовые драгоценности эрцгерцога Ардора. Что ж, вкус у нее, надо признать, отменный. Зато совести — ни на грамм, а наглости столько, что ею впору наполнить целое озеро.

— Главное, ничем не расстраивай эрцгерцога Ардора, и все будет хорошо, — деловито наставила она меня. — Он к тебе расположен. Ты только ничего не испорть!

Она еще раз скользнула взглядом по жемчужному ожерелью и вздохнула с таким искренним сожалением, что мне почти стало смешно. Но возможность в будущем прибрать к рукам фамильные украшения рода Ардор, очевидно, перевесила ее желание завладеть жемчугом прямо сейчас.

— Тогда я сегодня лягу пораньше, — с горячим рвением произнесла я, наивно хлопнув ресницами, — чтобы завтра, не дай Вейстерские боги, не проспать и не огорчить дедушку.

— Да-да, иди, — небрежно махнула рукой Милиса уже у порога.

Интерес ко мне исчез, да и приступ трогательной сестринской любви испарился без следа. Как и сама Милиса, шагнувшая за дверь, даже не попрощавшись.