Если есть некий элемент, который делает схизму 1378 года трудноразрешимой задачей для исследователей, уникальной в истории латинской церкви, то это факт, что никогда ранее два соперничающих понтифика не избирались одной и то же коллегией кардиналов[358].
Столь невероятное событие не могло не потребовать исключительных причин. В качестве причин в свидетельствах, полученных после раскола, в бесчисленных заявлениях, трактатах, отчетах и письменных суждениях выборщиков, раскаявшихся в избрании Урбана VI, всегда указывалось давление, оказанное римлянами на конклав. По сути, они утверждали, что если бы они находились в условиях свободного выбора, у церкви был бы другой понтифик, нежели Бартоломео Приньяно. Поэтому 20 сентября того же 1378 года, вдали от Рима, в Фонди, они избрали кардинала Роберта Женевского под именем Климента VII.
Так ли это было на самом деле? Действительно ли голосование на конклаве в апреле происходило только из страха? Как уже говорилось, несмотря на бесконечное количество доступных источников, ни один историк не может похвастаться знанием абсолютной правды (к тому же это иррациональное и опасное притязание…). Однако мнения сходятся на том, что в данном случае утверждение о недействительности выборов metus causa («из страха») поддержать трудно по целому ряду причин. В 70-е годы XX века Марк Дикман сравнил с правовой точки зрения заключения, вынесенные в свое время юристами обеих сторон судебного слушания, и постановил, что избрание Приньяно было законным[359]. Что же касается реальной опасности для выборщиков, долгое время историки исследовали тему, рассматривая и разбирая практически по словам свидетельства, предоставленные кардиналами и другими свидетелями, в поисках главного доказательства, которое поддержало бы этот тезис и окончательно бы опровергло другие предположения. Именно такой подход предпочитал Ноэль Валуа в конце XIX века[360]. В его исследованиях, сохраняющих актуальность, он и те, кто следовал его путем, однако, склонялись к институциональной точке зрения на власть, пропуская некоторые элементы контекста, которые обнаружились сравнительно недавно. От традиций и обычаев, связанных с вакантным престолом в тот конкретный исторический момент, реальных ожиданий и настроений народа, в том числе предрассудков, которые римляне и французы питали друг к дуруг, до последствий реформ о статусе кардиналов, которых желал Урбан VI в первые дни понтификата, — современная историография ставит в центр своего исследования множество подробностей. Это способствует ощущению глубины и лучшему освещению событий апреля 1378 года.
Значительный вклад внесла публикация в 2009 году сборника исследований «Справочник по Великой Западной схизме (1378–1417)» (A Companion to the Great Western Schism (1378–1417))[361]. В числе прочих Жоэль Ролло-Костер объяснила, что шумное присутствие народа возле конклава было своего рода ритуальным жестом участия в избрании собственного епископа, которого, в конце концов, не случалось в Риме уже более 70 лет. И разграбление дома только что почившего папы и, прежде всего, свежеизбранного его преемника тоже были ритуалами[362]. Конечно, кровожадная природа римлян добавила напряжения и насилия, которые, однако, закончились с завершением грабежа. Это подтверждает тот факт, что их цель была исключительно материальной. Не стоит забывать, что в этом случае все задокументировано буквально по часам, чего мы не можем сказать о беспорядках, произошедших по случаю других избраний пап. Иными словами, если бы у нас было столько же информации о подобных эпизодах, как о событиях 1378 года, возможно, последние бы казались менее удивительными.
Но существует еще один решающий аргумент, который, по мнению историков, поможет пересмотреть утверждения инакомыслящих кардиналов. Однако для этого нужно вернуться к Урбану VI и особенно к тому, что произошло в дни, последовавшие за его избранием.
Новый папа сразу же разочаровал ожидания выборщиков своими действиями. Если с незапамятных времен новоизбранный звонкой монетой платил тому, кто избрал его папой, то Урбан не дал ничего. Кроме того, он отвергал любую просьбу о милостях, рентах и пребендах[363], поступавших к нему от кардиналов, а в ответ на некоторые пожелал даже сократить их доходы. На обеде после интронизации кардиналы увидели на своих тарелках пучок травы, немного бульона и рыбу без приправ. Это была практически пастырская программа, которая сопровождалась критикой показной роскоши, любви к дорогим тканям, изысканной еды и аристократического образа жизни, который они все вели на тот момент. Заявление о желании искоренить симонию для самых титулованных церковников означало запрет на получение жалования от иностранных герцогов и государей — эта мера, очевидно, ударяла прежде всего по французам. Они сильно взволновались, когда поняли, что новый папа не намерен ни в малейшей степени возвращаться в Авиньон и даже планирует расширить Священную коллегию, чтобы включить туда столько итальянцев, чтобы они превзошли количество трансальпийских кардиналов. Стало ясно, что, как и другие папы, которые никогда не были кардиналами (например, Григорий X, создатель конклава), Урбан VI не испытывает никакого благоговейного страха к тем, кто избрал его главой христианского мира. Более того, он относился к ним скорее с презрением, подозрением и раздражением. На их возражения он отвечал: «Я все могу и хочу, чтобы так и было». На консистории дошло даже до рукоприкладства, когда один из кардиналов был обвинен в краже шкатулки из комнаты покойного Григория XI.
Подобный неожиданный и, возможно, даже непредсказуемый подход папы вызвал у его выборщиков сомнения и сожаления о своем решении — не только из-за болезненного изменения курса последних понтификатов, но и также из-за потуг на радикальные реформы, воспринимаемые кардиналами как наказание и в целом как грубый обман ожиданий. Урбан VI своими манерами также не соответствовал своему статусу. Он не признавал протокол, не учитывал ранг своих собеседников, не мог контролировать собственные инстинкты. Даже народ, говоря о нем, выражался: «Созданный нами папа никуда не годится». Некоторые кардиналы воспринимали его как полоумного и жестокого, для них он был «архиепископчиком» (archiepiscopellus на латыни), который, очевидно, не совсем понимал, где находится.
Однако факт, который поразил исследователей, в первую очередь заключается в следующем: прежде чем вспомнить, что они избрали его под давлением толпы, кардиналы прождали несколько недель. Недель, в течение которых (и это важно!) они не отказывались считать его настоящим папой: кардиналы сообщили христианским государям о его избрании, принимали от него назначения и миссии, просили о милостях, рекомендовали родственников и сторонников, участвовали в церковных службах в его присутствии и т.д. Первые предложения объединиться против нового папы созрели только в мае. Как так получилось? Наводит на размышления гипотеза историка средневекового права Вальтера Ульмана, согласно которой поначалу некоторые кардиналы могли задаваться вопросом, как убрать понтифика, оказавшегося неподходящим для этой роли. Однако в правовом смысле такой возможности не существовало, и тогда «они были вынуждены прибегнуть к единственной канонической норме, которая оставляла своего рода лазейку, то есть к обвинению, что избрание папы не было свободным»[364].
Не все выборщики и не все разом пожалели о своем решении. Первыми были французы, которые, после множества попыток перетянуть на свою сторону четырех итальянцев, 9 августа из Ананьи, где они собрались под предлогом жаркого римского лета, объявили о вакантном престоле. Конклав собрался через месяц, 20 сентября, в Фонди, феодальном владении герцога Онорато Каэтани. На этот раз к ним присоединились итальянцы. Коллегия, избравшая Урбана VI, собралась в полном составе. Всего несколько дней назад скончался кардинал, единственный оставшийся непоколебимо верным Приньяно, — старый Франческо Тебальдески. Избрание Роберта Женевского под именем Климент VII произошло очень быстро. Так быстро, что три итальянца, которые, вероятно, подумали о соглашении за их спинами, предпочли воздержаться. Однако раскол все равно произошел. И сами кардиналы тому поспособствовали, хотя до конца неизвестно, насколько осознанно.
Конклав 20 сентября 1378 года положил начало периоду смуты внутри христианского мира, который закончился только с избранием повсеместно признанного Мартина V в 1417-м во время Констанцского собора. Трое пап, претендовавших на папскую тиару, были низложены или вынуждены отречься[366]: tabula rasa[367], которая хотя и облегчила возвращение к единству, свидетельствовала о затруднениях церкви по поводу определенной позиции относительно двойного избрания 1378 года. Один из трех пап должен был быть законным. Тем не менее дело выглядело так, будто после смерти Григория XI линия, идущая от святого Петра, прервалась. В «Папском ежегоднике» Урбан VI и его преемники сегодня записаны как законные папы. Однако в течение долгого времени церкви не хватало ясности[368]. Весьма показателен тот факт, что одного из тех, кого считают антипапой, Александра V, сменил Александр VI, папа Борджиа, избранный в 1492 году. А другой, Иоанн XXIII, остался, так сказать, в подвешенном состоянии более пяти веков, прежде чем он был официально исключен из списка пап, а его папское имя и рукоположение перешли к Анджело Ронкалли. Кроме того, Бенедикт XIII, занявший папский престол в 1394 году после Климента VII, de facto стал антипапой только в 1724 году, когда Пьетро Франческо Орсини выбрал себе такое же имя, впрочем, как пишет Андре Дюваль в «Энциклопедии Универсалис» (Encyclopædia Universalis), он сделал это «после нескольких дней колебаний», когда не мог решить, какой порядковый номер брать: XIII или XIV[369].
Неслучайно, чтобы завершить раскол, богословы того времени разработали так называемый via concilii[370], основанный на предположении, что власть вселенского собора, понимаемого как представительство всего Божьего народа, исходит непосредственно от Христа и, следовательно, выше самого верховного понтифика. До того времени были испробованы другие пути (viae), чтобы преодолеть кризис. Историкам они известны под названиями: via cessionis[371], via compromissi[372] и via facti[373].
Последний вариант был принят обеими сторонами сразу после 20 сентября 1378 года как самое естественное и быстрое решение: одолеть противника военным путем, прочно и надежно завладеть городом Римом (или, возможно, вернуться в Авиньон), предать соперника анафеме, осудить его и бросить в тюрьму. В конце концов, так поступали всегда. Однако этот раскол был не похож на другие.
На бумаге у французского папы было больше шансов преуспеть в подобном деле, чем у соперника. Покинутый своими кардиналами, Урбан VI потерял также подавляющее большинство служащих курии, опытный и надежный штат, способный заставить работать надлежащим образом механизм управления церковью с его множеством шестеренок. Папская казна и ее хранитель, камерлего Пьер де Кро, сбежали вместе с мятежными кардиналами. Даже тиара Григория XI оказалась теперь в Фонди. А замок Святого Ангела, крепость, незаменимая для обеспечения безопасности епископа Рима, по-прежнему находилась в руках французов.
18 сентября, когда все уже было потеряно, Урбан, наконец, решил назначить своих кардиналов. Если бы он сделал это до начала лета, то создал бы проблемы мятежникам: теперь же это выглядело как капитуляция перед тем очевидным фактом, что теперь будут два папы и две курии. Однако, как уже говорилось, данная схизма отличалась от остальных. С удивлением осознав, что произошло в Вечном городе, христианские короли недолго оставались в замешательстве. В течение нескольких месяцев Европа превратилась в огромную шахматную доску, разделенную между «урбанистами» и «климентистами» по причинам, которые имели мало общего или совсем ничего общего с предполагаемой законностью одного или другого. Причины носили исключительно политический характер.
Когда одна сверхдержава занимает некую позицию, это неизбежно влияет на других участников процесса. Так, заполучив официальную поддержку короля Франции, Климент VII собрал вокруг себя всех заинтересованных в сохранении хороших отношений с Парижем. Внимательно подсчитав все издержки и выгоды, Неаполитанское королевство, родина Бартоломео Приньяно, во главе с королевой Джованной I решило поддержать Роберта Женевского, которого приняли при дворе со всеми почестями. Сторонниками Климента стали также Кастилия и Арагон, Сицилия, Кипр, Бургундия, Шотландия и герцогство Савойя. На стороне Урбана VI были Священная римская империя и Англия, исторические противники Франции, Португалия, Фландрия, монархии Северной Европы и итальянские правители.
Неизбежное военное столкновение произошло к югу от Рима, недалеко от Марино, весной 1379 года. Хотя они были более многочисленны и лучше вооружены, чем противники, бретонские наемники, верные Клименту VII, были разбиты. Но главной причиной, вынудившей Климента покинуть Италию, стало восстание народа в Неаполе, уже предубежденного против иностранного папы, а теперь еще больше враждебно настроенного по отношению к идее, что этот папа будет жить в тени Везувия. С возвращением Климента в Авиньон 20 июня 1379 года ситуация обострилась. Обмен анафемами, договоры в пользу одного или другого понтифика, разделение университетов, юристов, богословов, религиозных орденов и даже столь благочестивейших и почитаемых уже при жизни людей, как Екатерина Сиенская и Викентий Феррер[374], лишь усугубили различия и осложнили любую возможность разрешения кризиса.
На этом этапе особенно важными оказались события, касающиеся Неаполитанского королевства. Вынужденная, вопреки своему желанию, покинуть Климента VII, чтобы удовлетворить народные чаяния, королева Джованна не перестала плести интриги против Урбана VI, вплоть до того, что тайно усыновила Людовика Анжуйского, брата короля Франции Карла V. Главным последствием этого стал бы переход короны к Людовику Анжуйскому, а также династическое соединение Парижа и Неаполя в случае смерти 50-летней королевы, не оставившей наследников мужского пола. Однако на сей раз Урбана не застали врасплох. Королевство, где он родился, естественно, занимало особое место в его планах. На козни Джованны он ответил, короновав королем Неаполя Карла Дураццо, потомка второстепенной ветви французского дома, который в 1381 году отправился в Южную Италию, сместил королеву, взял ее в плен и убил, а сам занял трон. Тем временем в Авиньоне Климент VII тоже короновал своего неаполитанского короля в лице Людовика Анжуйского. Завоевательный поход на королевство, предпринятый с огромными расходами на людей и вооружение, приостановился в Пулье, где, ни победив, ни проиграв, Людовик оставался два года, поскольку Карл не решался сразиться с ним в открытом бою. Чего он ждал? То же самое, скорее всего, спрашивал из Рима и папа Урбан VI, который постоянно отправлял королю и вассалу послания с требованием объяснить задержку. В конечном счете он принял решение, которое положило начало упадку его понтификата.
В июле 1383 года разгневанный папа Урбан оставил город, чтобы отправиться в Неаполь и взять ситуацию в свои руки. Его властные требования, выраженные в грубой манере, в мгновение ока настроили против него Карла Дураццо. Тот восстал против Урбана, пытался взять его в плен и заставил скитаться по всему королевству, обещая награду любому, кто его поймает живым или мертвым. Чем более жестоким становилось преследование, тем сильнее Урбан упорствовал, тем самым ставя под удар материальное существование курии (во время осады Ночеры множество документов папской канцелярии были утеряны) и саму жизнь тех, кто ее составлял. Так продолжалось до тех пор, пока кардиналы, подобно тем, кто избрал его много лет назад, не начали задаваться вопросом, что же делать с папой, вышедшим из-под контроля, подававшим признаки неуравновешенности. Шесть кардиналов составили против Урбана заговор, но были раскрыты и подвергнуты пыткам. Они содержались в ужасающих условиях с цепями на ногах, Урбан VI возил их за собой из города в город, из одного скитания в другое, пока не прибыл в безопасную Геную в качестве гостя дожа Антониотто Адорно. Здесь, безразличный к скандалу, вызванному его поведением и глухой ко всем просьбам о милости, приходящим со всех уголков Европы, он приказал тайно казнить предателей. Из них спасся только один, благодаря просьбам короля Англии Ричарда II.
Дворец XIII века, в котором располагалась тогда курия и в подвалах которого произошло это невероятное кровавое злодеяние, — одно из самых красивых зданий средневековой Генуи, известное как Коменда Сан-Джованни-ди-Пре[375].
Понтификаты Урбана VI и Климента VII были полностью посвящены попыткам завершить раскол посредством уничтожения противника. Поэтому, когда в 1389 году Бартоломео Приньяно умер, в Авиньоне торжествовали. Но недолго. Очень скоро до них дошла новость, что у антипапы появился преемник.
Неаполитанский кардинал Пьетро Томачелли под именем Бонифаций IX унаследовал полностью разрушенное Папское государство, с частью территорий, открыто перешедших на сторону врага, уменьшенным аппаратом курии, пропавшим архивом, сокращенными до минимума финансами. Намереваясь починить все то, что сломал Урбан, Бонифаций сразу же решил укрепить отношения с Неаполитанским королевством и итальянскими государствами и привести в порядок Рим, в том числе благодаря Святому году, объявленному в 1390 году, который действительно принес некоторый доход в папскую казну. Но не было предпринято ничего особенного, чтобы тем или иным способом преодолеть разрыв, произошедший в 1378 году, до тех пор, пока в 1394 году в Авиньоне внезапно не столкнулись с проблемой преемника Климента VII.
Избрание Педро де Лу́на, Бенедикта XIII, было столь же быстрым, как и Климента VII, но сопровождалось ультиматумом, за который сначала проголосовал конклав, обязавшим избранного испробовать любые средства, в том числе отречение, чтобы завершить действующий раскол. Сразу же после провозглашения новый понтифик подтвердил свои обязательства. И действительно, что-то изменилось, но не по его инициативе.
В начале схизмы присутствие на Святом престоле француза, родственника французских королей, Роберта Женевского, Климента VII, не позволило знатокам канонического права и богословам из престижного Парижского университета озвучивать сомнения или даже задаваться вопросами о законности одного или другого понтифика. Позиция королевства могла быть только одна. И она должна была быть неоспоримой: настоящий папа — Климент VII. Однако теперь, по прошествии 16 лет со злополучного 1378 года, папский престол занимает Педро де Лу́на, арагонец, связанный клятвой сделать все, чтобы залечить раскол в церкви. В общем, обстоятельства стали благоприятными для рассмотрения меморандума, который составили в Сорбонне еще до смерти Климента VII, о возможных путях выхода из кризиса. Было предложено три варианта: via compromissi, то есть арбитраж с судьями, избранными двумя соперниками; via concilii, объективно трудный из-за отсутствия признанной власти, которая созвала бы собрание; и via cessionis. Через несколько месяцев, в феврале, генеральная ассамблея французского духовенства, созванная Карлом VI, провозгласила via cessionis. Делегации под руководством брата государя герцога Людовика Орлеанского было поручено сообщить это в Авиньон.
Однако если обстановка была неподходящей для компромисса или собора, то тем более еще не пришло время ожидать отречения двух пап. Бенедикт XIII, честнейший человек и ценный знаток канонического права, хотя и подтвердил клятву, совершенную до и после конклава, отстаивал, что, будучи викарием Христа, только он мог знать, когда наступит и вообще наступит ли время сойти ему с трона. К тому же Бонифаций IX в Риме не только никогда не обсуждал со своими кардиналами, но даже и не рассматривал такую возможность. В общем, первая попытка урегулирования кризиса без использования насилия закончилась ничем. В следующем году ситуация не улучшилась, когда по окончании нового и более многочисленного собрания французского духовенства, уполномоченного решить, как претворить в жизнь via cessionis, оказалось, что мешки, в которых были собраны все предложения… исчезли. Позже выяснилось, что приказ исходил не от кого иного, как от самого брата короля герцога Орлеанского, который тем временем стал троянским конем Бенедикта XIII при французском дворе.
Что-то начало меняться только в 1398 году, когда Карлу VI удалось привлечь Англию к участию в via cessionis. Это был политически значимый шаг, поскольку сочетал возможность перемирия в Столетней войне с общим желанием положить конец схизме, разделившей христианский мир, где Ричард II выступал в качестве поборника подчинения Риму. Сложно доказать, что английский монарх, сражавшийся с внутренней оппозицией, которая вскоре привела к окончанию его правления, действительно желал пуститься в moral suasion[376], чтобы побудить Бонифация IX отступить. Но факт состоит в том, что посольство, отправленное в Рим, с треском провалилось. И еще раз доказало, что отречение относится только к Бенедикту XIII.
На ассамблее, прошедшей в Париже 28 июля, французское духовенство приняло решение, которое, в отличие от предыдущих, не просило арагонца что-либо предпринять, а только увещевало его согласиться с одним революционным событием. Франция больше не признавала его верховным понтификом. Но это не означало, что Франция считала законным его противника. Такова была реализация на практике теорий, о которых изощренные юридические и богословские умы Парижского университета давно уже писали и проповедовали: папа, который не собирался отречься для bonum Ecclesiae[377], — схизматик и еретик, он заслуживает, чтобы его лишили всего имущества, а если потребуется, и жизни.
Великий юрист и патриарх Александрии Симон де Крамо определил это как «незаконное присвоение подчинения». Последствия этого шага были не только моральными и духовными, но и материальными, поскольку из французского королевства перестали поступать церковные налоги. В результате, испугавшись того, что курия не перенесет такого положения вещей, около 15 кардиналов, то есть почти все, за исключением трех-четырех, покинули Бенедикта XIII, который, запертый в своем дворце, выдерживал осаду, продолжавшуюся до 1399 года, когда он согласился жить практически под домашним арестом.
Подобная ситуация продолжалась четыре года, пока арагонский флот не освободил Бенедикта, увезя из Авиньона и отдав под защиту Людовика II Анжуйского, сына первого Людовика, неудачливого кандидата на титул неаполитанского короля, умершего за 20 лет до того. Этот Людовик, двоюродный брат короля, поддерживал Бенедикта XIII, как и его дядя герцог Орлеанский: настоящее «авиньонское лобби» в сердце французской монархии. Лобби, которое, работая бок о бок с Карлом VI и пользуясь великими дипломатическими способностями самого папы Лу́на, позволило последнему снова наладить отношения не только с иберийскими королевствами, но и с Парижем, вновь подчинившимся в 1403 году.
Вскоре после этого в Риме умер Бонифаций IX.
Однако на этот раз римский конклав, как и авиньонский, избравший Педро де Лу́на, начался с клятвы кардиналов сделать все возможное, в том числе отречься, если это понадобится, чтобы добиться единства церкви. С политической точки зрения новый папа Иннокентий VII, уроженец Абруццо Козимо Мильорати, стартовал из менее выгодного положения, чем арагонец, чьи позиции при европейских дворах существенно укрепились после возвращения заблудшей французской овцы. Иннокентия среди прочих поддерживало Неаполитанское королевство. Но в Италии даже некоторые города севера, как Генуя и вся современная Лигурия до Пизы, были сторонниками Бенедикта, который в 1405 году (по требованию короны) решил сделать шаг навстречу заветному единению. Он собирался отправиться в Италию, встретиться там с соперником и вместе с ним согласовать, как положить конец схизме.
По крайней мере, таковы были намерения, потому что встреча в итоге не состоялась ни в Генуе, ни где-либо еще. Иннокентий VII осознавал, чем рискует, покидая Рим, для встречи, которая для него была гораздо бо́льшим шагом в неизвестность, чем для Бенедикта XIII. Во время своего короткого и забытого понтификата Иннокентий VII направил всю энергию на то, чтобы утвердить свою власть над городом, контролировать амбиции короля Неаполя Владислава Дураццо и раскрывать интриги и заговоры. Увязнув в этих делах, на запрос своего визави из Авиньона он ответил, что согласится, только если сначала тот отречется. А получив отказ, он вновь вернулся к своим распрям с римлянами.
Похоронив также Иннокентия VII в 1406 году, несгибаемый папа Лу́на попробовал обратиться к его преемнику Анджело Корреру, Григорию XII. Дело пошло чуть лучше. После лихорадочных консультаций оба решили встретиться в Савоне 1 ноября 1407 года. Христианская Европа ликовала. Возможно, момент настал? Но первоначальное волнение через несколько недель сменилось подозрительностью и скептицизмом. Савона — французская территория, подчиняющаяся Авиньону. Как Григорий XII мог попасть в такую ловушку? Венеция, родной город Коррера, Священная римская империя, Флоренция — все живо отговаривали его от встречи. Король Неаполя Владислав, одержимый мыслью о расширении французского влияния на полуострове, угрожал ударом. Племянники Григория, держа в голове все преимущества родственных связей с папой, противились любому соглашению где бы то ни было и с кем бы то ни было.
Нам стоит оценить усилия, которые, несмотря на тысячи препятствий и бесчисленные практические трудности, предпринял пожилой Коррер (ему было более 70 лет), чтобы отправиться сначала в Сиену, потом в Лукку. Когда он обосновался там в начале 1408 года, авиньонец уже давно прибыл в безопасную Савону. С этого момента переговоры о том, где организовать встречу, осложненные фактом, что никто из них не хотел встречаться не на своей территории, превратились в утомительную канитель, которая через некоторое время начала вызывать подозрения: не заключили ли соперники тайный договор, чтобы обоим остаться на своих местах? И снова инициативу взяла на себя Франция.
В Париже таинственный убийца герцога Орлеанского лишил папу Лу́на его главного союзника при дворе. И под влиянием герцога Бургундского, ярого противника арагонца и возможного заказчика убийства, Карл VI издал приказ-ультиматум, в котором сообщил двум contendentes de papatu[378], что, если до 24 мая они не придут к согласию, Франция вновь откажется от подчинения и объявит о нейтралитете. Как и в первый раз, последствия коснулись прежде всего авиньонского лагеря. Но судьбы обоих пап отныне переплелись, и французский ультиматум привел к всеобщим разрушительным последствиям.
Бенедикт XIII немедленно уехал из лигурийской местности в Портовенере под защиту короля Арагона Мартина I. Большинство кардиналов его покинули, но он также созвал собор в Перпиньяне, чтобы подтвердить виновность других и основания собственной законности. Григорий XII тоже созвал собор в Чивидале-дель-Фриули, но, отреагировав на новость, нарушил собственную клятву, данную при избрании, и назначил четырех новых кардиналов (среди которых был Габриэле Кондульмер, будущий Евгений IV). Почти все остальные, возмущенные случившимся, бросили его на произвол судьбы.
После 30 лет схизмы поздней весной 1408 года ситуация сложилась следующая: два папы в бегах и две группы разбежавшихся кардиналов, если можно так сказать, без главы. Что же было делать?
С начала XIV века тема plenitudo potestatis[380] викария Христа и ее ограничений в определенных условиях обсуждалась самыми важными правоведами. Чаще всего они писали об этом в контексте борьбы предыдущих десятилетий и столетий между папством и империей. Эти теоретические разработки так никогда и не были воплощены на практике. По крайней мере, те, где речь шла о власти, которая в некоторых случаях может и даже должна преобладать над самим папой, — о соборе.
Самый радикальный из подобных мыслителей, Марсилий Падуанский, рассматривал управление церковью в перспективе собрания, согласно которой собор, представляющий universitas fidelium[381], воплощал в себе власть народа Божия и самого Иисуса Христа, верховного законодателя. Следовательно, собор непогрешим; и папа целиком и полностью ему подчиняется и правит до тех пор, пока пользуется его одобрением. У такой экстремальной теории было довольно много общего с тем, о чем проповедовали и писали два других (как бы сказали в XX веке) интеллектуала императора Людовика Баварского в его битве против Иоанна XXII: Михаил Чезенский и Бонаграция Бергамский.
Но еще до них, без намерения принять чью-то сторону, французский епископ Гийом Дюран Младший довел до крайности последствия максимы римского права, согласно которой «то, что в интересах всех, должно быть одобрено всеми» (quod omnes tangit ab omnibus approbari debet). Если перенести тезис на управление церковью, этот принцип предусматривал, что по вопросам, касающимся христианского мира в целом, например истины веры или реформы, папа должен подчиняться решениям собора. И поэтому Дюран желал, чтобы собор собирался в заранее установленный срок.
Все эти размышления исходили из допущения, что епископ Рима, хотя и облечен божественной миссией, может ошибаться, как и любой другой человек. И кто может судить за его возможную ошибку? И снова — собор. Даже во времена Иннокентия III, папы, который, как никто другой, теоретизировал и практиковал plenitudo potestatis викария Христа, задавались вопросом, как вести себя в случае, который часто встречался в прошлом: папа был упрямым грешником или заблуждался в положениях веры. Каноническое право, которое начало формироваться именно в первые десятилетия XIII века, не давало удовлетворительных ответов. Последовавшая дискуссия приняла твердый принцип, что никакому папе не дозволено ставить под сомнение истины, провозглашенные вселенским собором. А тот, кто это делает, впадает в ересь.
Но речь шла скорее о размышлениях в ограниченном кругу, в некотором смысле защищенном курией. Со временем и с обострением конфликта между папством и империей в XIII–XIV веках дискуссия расширилась и распространилась, предоставляя полезный материал для политической полемики. Так случилось с Марсилием Падуанским и его воинствующим антипапизмом, но также — и с Иоанном Парижским, который во время эпического столкновения короля Франции Филиппа Красивого с Бонифацием VIII утверждал, что папа — только управляющий материальным и духовным имуществом церкви. И если он окажется неисправимым грешником, а именно fide devius[382] (еретиком), или даже просто плохим управителем того, что ему было доверено, этот папа должен быть низложен. Подобную обязанность обычно возлагали на собор, но, по мнению Иоанна Парижского, ее могла исполнить и коллегия кардиналов.
Это были основы того, что намного позже историки назовут «движением концилиаризма», которое с 1378 года обрело новую силу, новых героев, новые доводы.
С началом схизмы, хотя знатоки канонического права в курии всячески ей противостояли, идея о превосходстве собора над папой вряд ли могла считаться оригинальной. Но до этого момента никто не принимал в расчет возможность, что этот вопрос может касаться одновременно двух пап. Еще до того, как Сорбонна получила свободу мысли и предложения, еще до смерти Климента VII два немецких богослова, Конрад из Гельнхаузена и Генрих из Лангенштейна, начали говорить о via concilii. Размышляя над фактом, что власть собора исходит непосредственно от Иисуса Христа, а не его викария на земле, они отмечали, что норма, согласно которой последний мог созывать и председательствовать на соборе, относится к обычным случаям. Следовательно, нарушить букву закона не означало нарушить его суть, а только привести в соответствие с нормами чрезвычайной и непредсказуемой реальности фактов. Именно поэтому, заключали они, собор должен созываться фигурой, подчиняющейся понтифику, и обладать властью, чтобы решить, какой из двух претендентов законный.
Когда Гельнхаузен и Лангенштейн писали свои произведения, то даже не представляли, что раскол, начавшийся с двойного избрания 1378 года, заставит померкнуть все прочие предыдущие расколы. И никто не мог этого вообразить. После бесценных лет, потраченных на поиск настоящего папы (включая масштабные, но бесполезные публичные «процессы», как мы помним), начался так называемый второй этап схизмы[383], включающий в себя попытки объединиться. И тот же самый собор, отказавшись от своих функций судебного органа между двумя претендентами на понтификат, стал представительством всего христианского мира, объединившегося в признании общей веры в Христа и в заботе о нуждах церкви.
Жан Жерсон, один из самых блестящих умов своего времени, молодой канцлер Парижского университета, изначально убежденный сторонник Бенедикта XIII, к концу XIV века заложил теоретическую основу для совершения подобного обновления. Жерсон утверждал, что, в сущности, папа не является постоянной величиной: он ошибается, умирает, даже отрекается (как Целестин V), но при этом союз Христа с церковью это никак не затрагивает. Следовательно, добрых христиан должен больше заботить не выбор, какому из двух пап подчиняться, потому что спасение их души не зависит от этого, а тот факт, насколько они остаются верными единому мистическому Телу Христа, его Церкви, которая существует и физически явлена в соборе, совершенном хранителе истины. Кто может созвать его при отсутствии земного викария Христа? У великого юриста из Падуи и будущего кардинала при Иоанне XXIII Франческо Дзабареллы не было насчет этого никаких сомнений. Схизма создала условия «почти вакантного» престола, следовательно, право созыва принадлежит тому, кто обладает властью, пока нет папы — кардиналам. А в случае их отказа по преимуществу приходит черед defensor Ecclesiae, то есть императора.
Таково было положение вещей, когда восемь кардиналов Григория XII и шесть Бенедикта XIII, поклявшись не подчиняться больше своих владыкам, начали переговоры. Первоначальная идея была созвать два отдельных собора, которые, определив ответственность и вину каждого из понтификов, собрались бы вместе, чтобы постановить об объединении подчинений. Лежащая в основе этого идея гласила, что не существует двух церквей, двух коллегий кардиналов и двух церковных иерархий — одна из которых раскольническая, другая законная, — а есть только два папы, и оба — схизматики[384], потому что, как учил в том числе и Жерсон, народ Божий всегда непрестанно один и един.
После долгих недель консультаций и обменов юридическими мнениями, в которые был вовлечен прежде всего Болонский университет, пришли к выводу, что это единение можно осуществить сразу же. И сразу же, без промежуточных этапов, эти два собора могут стать одним и созвать его нужно как можно раньше. Через 30 лет после начала схизмы показался путь к возвращению единства.
Однако даже собор, торжественно открывшийся в Пизе 25 марта 1409 года, не привел к объединению церкви.
В течение двух месяцев почти 500 епископов, аббатов, патриархов, представителей религиозных орденов, богословов и юристов из самых значимых университетов в присутствии представителей почти всех христианских королевств обсуждали, как выйти из кризиса. Рассматривали позиции двух понтификов, выслушивали не менее 80 свидетелей и 5 июня вынесли свой вердикт. Педро де Лу́на и Анджело Коррер являлись клятвопреступниками и схизматиками, а, следовательно, также и еретиками, потому что противились догмату о единстве церкви. Каноническое право уже давно предусматривало возможность лишения папского престола того, кто окажется плохим хранителем имущества церкви, но соборные отцы пошли по более традиционной и надежной дороге: однажды признанные еретиками, папы утрачивали полномочия ipso facto[385]. Кроме того, против них было выпущено постановление о низложении[386].
Теперь престол пустовал. Церковь нуждалась в новом главе, которого нашла в лице Александра V, кардинала Петра Филарга, уважаемого преподавателя греческого богословия, принадлежавшего к когорте, отколовшейся от Григория XII. Ликование, прокатившееся от Парижа до Лондона, однако, не перечеркнуло то, что вскоре стало понятно: два «еретика», твердо уверенных в своей правоте, вовсе не намеревались признавать постановление собора в Пизе. Хотя у обоих был довольно жалкий вид, но все же сохранялась верная паства, готовая следовать за ними. Цель объединить христианский мир под руководством единого пастыря оставалась недостижимой.
Появление третьего «пизанского» подчинения наряду с уже существующими «римским» и «авиньонским», его краткий срок и более чем бесславный финал способствовали созданию очень живучего предубеждения против собора 1409 года. Исключенное из числа канонических соборов как раз из-за провального окончания (он потерпел неудачу из-за того, что потерпел неудачу)[387], собрание в Пизе всегда описывалось как утопическое и необдуманное. Но это суждение вынесено постфактум. Чтобы понять, как на самом деле происходили события, нужно попробовать вернуться назад в то время и пространство, в котором действовали эти люди и где разворачивались события, участниками которых они были.
Низложение двух пап на соборе стало беспрецедентным событием в истории церкви. Даже если вернуться во времена, когда преемники Петра назначались и смещались императором, невозможно найти пример, к которому можно было бы обратиться. Добавим еще, что почти 150 лет церковь не созывала вселенских соборов. Это объясняет, почему все, от писем о созыве до критериев представительства и голосования, протоколов и формальных процедур вынесения недоверия, потребовалось создавать с нуля. И, как следует из переписки кардиналов и запросов о юридических заключениях в ответ на различные законно возникающие сомнения, это происходило в атмосфере провиденциальной веры в Иисуса Христа, который всегда трудится на благо своей Церкви, и одновременно великого человеческого страха сделать неверный шаг. Да еще какой шаг!
Годы спустя на Констанцском соборе, когда уже был виден свет в конце туннеля, некоторые свидетели приписывали папе Лу́на выражение относительно Пизанского собора, ясно свидетельствующее о невероятной ответственности, которую та горстка людей решила на себя принять в 1408–1409 годах. Бенедикт XIII сказал, что, если бы он прибыл на тот собор или отправил бы кого-нибудь, уполномоченного заявить об отказе от папства от его имени, «Бог должен был бы снова воплотиться и вручить кому-либо другому ключи», символ власти Петра[388]. Для церковников невозможно представить более ужасного вызова, чем этот. Как прямо написала Элен Милле, в чьи заслуги входит изучение Пизанского собора и отделение его от последующего и непрекращающихся дебатов о концилиаризме: «Они [кардиналы] были приговорены к успеху, если не хотели стать раскольниками»[389].
Но добились ли они успеха? Или, точнее, считали ли эти люди на самом деле, что их инициатива достигла того результата, на который они надеялись? Исследование, проведенное Милле, Альдо Ланди и Флорианом Эссером с его монументальной монографией о Пизанском соборе[390], воссоздает нам образ собора с бо́льшим числом авторитетнейших участников, чем ранее ожидалось, практически со всей христианской интеллигенцией того времени. Было подсчитано, что из 50 провинций, составлявших тогда христианский мир, не было представлено 20, но сколько из них реально были значимыми и сколько бы сопротивлялись эти противоречащие голоса? Не добившись цели объединения всей церкви в тени падающей башни, Александр V тем не менее принял бремя, ставшее от этого еще более значимым. При содействии Святого Духа люди исполнили то, что должны были сделать; теперь задачей нового папы было содействовать завершению схизмы, следуя неисповедимыми путями Того, кто вершит земные судьбы. Возможно, два «еретика» получат просветление. Возможно, это произойдет со светскими правителями, которые их еще поддерживают. Возможно, они умрут. Сколько расколов судьбоносно завершилось благодаря кончине одного из противников?
Однако вместо этого умер Александр.
Когда мир покинул первый пизанский папа, всего через 10 месяцев после его избрания, число признававших его законность не только не уменьшилось, а даже увеличилось, став большинством. 17 мая 1410 года в Болонье под именем Иоанн XXIII был избран энергичный неаполитанский кардинал Бальтазар Косса, потомок семьи мореплавателей, безусловно, человек действия, а не аскезы. От Александра Иоанн унаследовал весь христианский мир, за исключением Польши, Венгрии и Неаполя, поддерживающих «римлянина» Григория XII, а также королевств Иберийского полуострова и Шотландии, оставшихся верными Бенедикту XIII. В 1411 году взвешенный политический расчет подтолкнул короля Венгрии и будущего Сигизмунда I Люксембурга предпочесть пизанского папу. К тому моменту уроженец Искьи Косса, уже изгнавший Григория XII из Рима и расположившийся там со всей курией, решил обратить свое внимание на Неаполитанское королевство.
Как и Урбан VI до него, Иоанн XXIII намеревался свергнуть с трона государя, который поддерживал его соперника (в этом случае Григория XII), и заменить его своим верным сторонником. В отличие от Урбана на стороне Иоанна была Франция. Но, несмотря на это, ему, как и Урбану, распри вокруг Неаполитанского королевства не принесли удачи. После череды событий, среди которых военное поражение, понесенное королем Владиславом (но Иоанн XXIII и его французский союзник Людовик II Анжуйский не смогли воспользоваться ситуацией в своих интересах), и мир, основанный на совпадении интересов, слишком преходящих, чтобы продлиться более нескольких месяцев, началось падение папы Косса. Это случилось поздней весной 1413 года. Конечно, было предостаточно признаков, что Владислав что-то замышляет. Пока однажды июньским утром Рим не обнаружил, что враг уже в стенах города.
Разграбление 8 июня 1413 года — одно из самых редко вспоминаемых за всю историю Вечного города[391]. Всему виной атмосфера смуты, пропитанная взаимным недоверием, которым в начале XV века характеризовались отношения между римлянами и понтификом. Это длилось десятилетиями. Ожидания автономности, подавленные еще во времена Бонифация IX, военные расходы, вызванные расколом, и, как следствие, налоги и экономические издержки для населения вызвали недовольство, которым сумел воспользоваться такой заносчивый и циничный правитель, как Владислав. Когда же он решил разграбить город и предать его огню и мечу, часть римлян по неизвестной причине подумала, что Иоанн XXIII способствовал этому. В то время как папа посчитал, что римляне предали его.
Достоверно известно, что 8 июня, еще до рассвета, группа неаполитанских наемников, пробив дыру в стене около церкви Санта-Кроче-ин-Джерусалемме, проникла в город. Их ожидало вовсе не вооруженное ополчение, готовое порвать их на куски, а кучка любопытных, которые тут же развернулись и сбежали. Через несколько часов город уже пал к ногам нападающих. Неаполитанцы кидались прежде всего на представителей курии, на каждого француза, встреченного на улице, и флорентийцев, потому что флорентийцы являлись «банкирами» папы. Все должны были заплатить. Женщин насиловали, мужчин убивали, избивали или бросали в тюрьму. Две сотни зажиточных римлян были схвачены и силой увезены в Неаполь, в том числе один кардинал. Дворцы наиболее видных семейств, особенно тех, кто поддерживал папу Косса, были разграблены и преданы огню. Целые библиотеки были утрачены, а церкви — осквернены. В субботу, 10 июня, накануне Пятидесятницы, в базилики Святого Петра и Святого Иоанна ворвались всадники, выбросили мощи и похитили золотые и серебряные оклады. Особый указ Владислава предписывал, чтобы две трети награбленного отходило к самому грабителю, а одна треть — к королю, который тем временем расположился в апостольском дворце на месте папы.
А что же случилось с папой? Через несколько часов после бреши в воротах Сан-Джованни Иоанн XXIII бежал в Сутри, к северу от Рима. За ним следовал длинный кортеж несчастных, десятки кардиналов и членов папского двора и курии. Многие в суматоке даже не смогли найти лошадь и покинули город пешими. Некоторые умерли по дороге от жажды, другие были убиты преследующими их неаполитанцами. Картина, которую описал в своих записках Дитрих из Нихайма, куриальный автор различных хроник схизмы, ужасала[392]. В июле, когда папа и те, кто остался из его свиты, достигли, наконец, Флоренции, почти все территории церкви были в руках у короля Неаполя. Сопротивлялась Болонья, определенно недосягаемая для Владислава, и (еще несколько месяцев) Орвието. Иоанн XXIII находился в затруднительном положении. Из трех пап, оспаривающих тиару, он все еще пользовался наибольшей поддержкой. Но больше у него ничего не осталось, все остальное было утрачено.
Отчаянное положение, в котором оказался пизанский папа, вынудило его целиком отдаться во власть короля Венгрии Сигизмунда Люксембурга. Избранный в 1411 году правителем римлян и, следовательно, рано или поздно могущий стать императором, Сигизмунд был расчетливым и осторожным политиком. Очевидно, что он добивался этого титула, но хотел получить его от неоспоримого папы, а не одного из трех, который, возможно, потом пойдет ко дну, а заодно и его утянет туда же. Он обещал Иоанну XXIII всю возможную помощь, однако сначала нужно было покончить с расколом.
Никогда еще этот путь не казался столь неизбежным. Среди преподавателей университетов в дискуссиях знатоков канонического права и богословов не было никого, кто бы не видел, что только новый собор может принести мир и единство христианской общине. К тому же Пизанский собор завершился обязательством скоро созвать новый, чтобы обсудить реформу церкви, необходимую для предотвращения новых кризисов. Иоанн XXIII попытался это сделать, открыв в 1412 году заседание в Риме, которое, однако, завершилось после одной сессии, поскольку не хватило участников (нашлись и те, кто обвинял папу в намеренном провале, чтобы не приступать к неизбежно непопулярным и неудобным для самого папского престола реформам). Теперь же появилась благоприятная возможность. Сам Иоанн предпочел бы сначала отвоевать Рим, а потом созывать собор, но в его положении было трудно ставить условия. Сигизмунд навязал ему сроки — ноябрь 1414 — и прежде всего место — Констанц, находящийся на территории империи и, следовательно, под твердым контролем Люксембурга. Он также уверил его в своей полной поддержке относительно двух других понтификов, которые, по его словам, для него не существуют.
Но это были слова политика. А, как известно, иногда слова политика написаны вилами по воде.
Самым значительным событием всего Средневековья — по единодушному мнению историков, стал Констанцский собор. Три с половиной года обсуждений, 400 соборных отцов, из которых 29 кардиналов и 33 архиепископа, затем епископы, аббаты, представители религиозных и военных орденов, богословы, юристы и делегаты университетов со всей Европы. В немецкий город устремились также князья и послы, каждый со своей свитой, купцы, кондотьеры[393], хронисты, множество ремесленников, менял, уличных торговцев, жонглеров. Кто-то даже насчитал 700 проституток. В сумятице наречий можно было услышать до 17 различных языков. Не все знали латынь (язык, статус которого сравним со статусом английского языка в наше время). Так, некоторые люди, изъяснявшиеся на непонятном языке, были приняты за послов от пресвитера Иоанна, мифической фигуры, в существовании которой никогда не было уверенности, владыки отдаленных земель, населенных, как говорили, монстрами и фантастическими животными[394]. В общем, казавшиеся чужеземцами.
По влиятельности участников, широте обсуждаемых тем и значимости принятых решений было справедливо замечено, что важность Констанцского собора выходила за рамки исторического периода, во время которого он проводился и наиболее острые проблемы которого он успешно разрешил[395]. Эта своего рода «Большая двадцатка»[396] Средних веков была созвана, чтобы уладить три разногласия: causa unionis (завершение схизмы), causa reformationis (реформу церкви) и causa fidei (борьбу с ересями). Но также собор, как мы увидим, поднимал и такие вопросы, которые и сегодня вызывают споры и в целом касаются отношений между церковными властями и народом при управлении вселенской церковью.
Было уже понятно, что на этом этапе Сигизмунд играл ключевую роль. Принадлежавший к «поколению раскола» (в 1378 году ему было только 10 лет), со своим цинизмом и непомерными амбициями, он смог создать условия, которые позволили церкви наконец выйти из тупика. Конечно, ему это удалось благодаря своей политической изворотливости, а также благоразумию, помогавшему ему исполнять роль defensor Ecclesiae, которая в далеком прошлом заключалась в том, что император созывал, председательствовал и даже контролировал осуществление решений собора, тогда как папа участвовал в нем только через своих представителей. Таким образом, Сигизмунд действовал с той свободой, которая не была позволена заинтересованным или вовлеченным в завершение раскола лицам, будь то миряне или церковники.
Он идеально рассчитал время, решив отправить письма с приглашением на собор за месяц до того, как Иоанн XXIII официально созвал его своей буллой Ad pacem et exaltationem[397]. Подобным образом он обеспечил присутствие делегаций Григория XII и Бенедикта XIII, которые с трудом бы согласились участвовать в соборе, объявленном папой-соперником.
Его прибытие на Констанцский собор в Рождественскую ночь 1414 года было эффектным и исполненным смысла. На борту судна, сопровождаемого десятком кораблей по ледяным водам Боденского озера в свете сотен факелов, Сигизмунд явился — почти как Иисус или Моисей. Словом, как тот, кто должен вершить судьбы христианства, истерзанного силами зла, которые оно само на себя навлекло. Его приезд сразу же ясно дал понять, в каком направлении должен двигаться собор: освобождение папского престола и избрание всеми признанного преемника Петра. На практике то, что не удалось сделать в Пизе при двух папах, должно было получиться в Констанце при трех. По какой причине Сигизмунд был столь оптимистичен?
Дело в том, что, несмотря на множественные сходства, между соборами в Констанце и Пизе были и существенные различия. Собор 1409 года вырос из акта неповиновения двух коллегий кардиналов, которые больше не признавали власть соответствующих понтификов. Это превратило заседание в судебный процесс, исход которого был предрешен и одобрен априори всеми собравшимися, в чьих представлениях собор представлял собой наиболее эффективный инструмент для достижения конечной цели. В Констанце заявленной целью было достичь более-менее добровольного отречения от понтификата, а не осуждение и низложение претендентов на папский престол. Следовательно, не предполагалось никакого неповиновения или постановлений о низложении (по крайней мере, таковы были намерения), а только огромная работа по убеждению — полная противоположность пути наименьшего сопротивления, избранному в Пизе. Теперь же стояла нелегкая задача. Она вызывала потрясения и напряжение, ставившие под угрозу весь собор. Вероятно, его тоже ожидал бы провал, если бы не лидер, способный указать курс и полностью принять на себя ответственность за самые трудные решения. Этой фигурой, которой так не хватило в Пизе, в Констанце стал Сигизмунд Люксембург.
Однако, несмотря на все различия, у обоих соборов имелась четкая связь. Не только из-за обсуждения реформ, которые второй унаследовал от первого (и в очередной раз оставил на потом). В 1414 году, по общему согласному мнению, Констанцский собор производил свою законность от Пизанского. Конечно, первое заседание было созвано по желанию и под управлением коллегии кардиналов, теперь на этом месте был папа. Но как раз папа стал результатом собора в Тоскане. В общем, Пизанский собор представлял своего рода страховку для Иоанна XXIII: признание Констанцского собора означало признание Пизанского и, следовательно, его, Иоанна XXIII, в качестве единственного законного викария Христа. А Григорий XII и Бенедикт XIII, несомненно, еретики, а поэтому захватчики папского престола.
Подобные изощренные рассуждения никогда не смогли бы произвести впечатление на столь прагматичного человека, как Сигизмунд. Другие могли пытаться найти юридические и богословские лазейки: для короля римлян важно было начать все с чистого листа — вместо трех соперничающих понтификов. Без сомнения, заслугой Коссы можно считать то, что он приехал в Констанц, несмотря на предупреждения о риске, которому подвергался[398]. Наверняка приезду способствовали его кардиналы, убежденные, что собор будет полезнее, нежели безвыходная рокировка. Хватило нескольких недель после его приезда, чтобы Иоанн XXIII осознал, что невозможно сопротивляться давлению тех, кто требует от него отступить во имя блага церкви. В том числе потому, что было введено голосование по нациям, а не поименное, как раньше; большинство голосов на соборе, до того принадлежавшее итальянцам, перешло в руки немцев, англичан и французов, где делегаты от Сорбонны энергично настаивали на отставке.
Иоанн дважды торжественно поклялся, что отречется, если Григорий XII и Бенедикт XIII совершат то же самое. Загнанный в угол, он обязался сделать это, даже не дожидаясь аналогичных шагов со стороны соперников, если только этого потребует собор. Сигизмунд энергично действовал за кулисами. Затем, в ночь с 20 на 21 марта 1415 года, пока жители Констанца, знать, послы со своей свитой и, естественно, Сигизмунд со своим двором присутствовали на турнире, Бальтазар Косса, переодетый арбалетчиком, бежал.
Подобный невероятный жест в течение долгого времени воспринимался как неловкая попытка избежать принятых перед собором обязательств и сохранить понтификат. Так посчитали на Констанцском соборе, и столь же некритично восприняли эту ситуацию историки. В 90-х годах XX века Вальтер Брандмюллер перевернул это прочтение, показав, что у папы были причины опасаться за свою жизнь. И нельзя исключить, что он действительно хотел совершить акт отречения на французской земле, где чувствовал себя в бо́льшей безопасности[399].
Какими бы ни были его мотивы, этим опрометчивым поступком Косса сам себе нанес ущерб, предоставив великолепный повод для тех, кто не знал, как от него избавиться. Оставалась только одна проблема. В отличие от Григория XII и Бенедикта XIII, которые были объявлены еретиками на Пизанском соборе, он боролся (и еще как!) с ересями, начав с антиримской ереси Джона Уиклифа[400] и его богемского эпигона Яна Гуса[401]. Нельзя сказать, был ли Косса избран незаконной процедурой (больше половины соборных отцов выступали за него). Оставалось только доказать, что его поведение недостойно, а управление земным и духовным имуществом церкви осуществлялось скверно: в общем, привести доказательства несоответствия должности, которое, согласно самым рискованным теориям концилиаристов, оправдывало низложение законного папы.
На начавшемся в мае процессе Коссу обвинили во всех возможных грехах. Его бегство с собора, как пастыря, бросившего своих овец при появлении волка, было тяжким обвинением, но оказалось всего лишь верхушкой айсберга. Его обвинили в симонии и богохульстве, разврате, кровавой тирании, в том, что он обогатился, продавая сокровища церкви. Говорили даже, что он не верил в бессмертие души (впрочем, «ни один неаполитанец не верит в жизнь вечную», как вполне серьезно заявил венгерский епископ)[402], что в его венах течет сарацинская кровь и что он отравил двух своих предшественников. В результате схваченный и заключенный в замке близ Констанца, пизанский папа был признан «недостойным, бесполезным и вредным» и низложен собором 29 мая 1415 года[403]. Через два дня сам бывший папа беспрекословно принял свой приговор, добавив к нему свое отречение от папства, которое он всегда откладывал (теперь ценность отречения была сомнительной, учитывая условия, в которых оно реализовалось).
Так было покончено с первым препятствием на пути к единству. Все было сделано очень быстро — и оно стало возможным только благодаря Сигизмунду, который в день исчезновения Иоанна XXIII всех заверил, что собор будет продолжаться несмотря ни на что и что он готов возглавить его, чтобы избежать неудачи. Бескорыстная любовь к церкви или чистая жажда власти? Вероятно, второе. Но, в конце концов, это не так уж важно, потому что бразды правления сразу же взяли несколько самых выдающихся богословов и юристов Констанцского собора, которым бегство Коссы предоставило возможность в завершенной форме выразить доктрину о превосходстве собора над папой. Так 6 апреля 1415 года родился вдохновленный богословом и канцлером Сорбонны Жаном Жерсоном знаменитый декрет Haec sancta[404].
Считающийся манифестом концилиаризма, «Haec sancta» время от времени осуждался как незаконный акт (во время первого Ватиканского собора и провозглашения непогрешимости папы) или провозглашался догмой во время второго Ватиканского собора «прогрессивными» богословами, такими как Пол де Вуйт и Ханс Кюнг. Сегодня на основании исследований Брандмюллера, Марио Фоиса и других историков появилась склонность рассматривать его как акт, задуманный отцами Констанцского собора на случай чрезвычайной ситуации и для предотвращения риска повторения подобных ситуаций в будущем[405]. Другими словами, поскольку никто не знал, сработает ли он, декрет был составлен в утвердительной манере, что на первый взгляд делает его похожим на догматическое решение. Но то была чрезвычайная мера. Косвенным доказательством этому служит оказавшийся в первой половине столетия в забвении декрет о Вселенских соборах (Frequens[406]), утвержденный 9 октября 1417 года и считавшийся продолжением первого, который обязывал папу созывать собор каждые пять, семь, а затем десять лет. Он не ставил себе целью изменить управление церковью в сторону демократии, но собирался установить форму контроля, осуществляемого всегда под руководством единого пастыря. Декрет был применен два раза. Затем после потрясений и разногласий, которые привели даже к «малому расколу», о котором скажем позднее, он больше не использовался. Однако вернемся в Констанцу.
Упомянув определяющую роль Сигизмунда, особенно в первый год собора, необходимо добавить, что в ближайшем окружении союзников и соратников трех пап выделялись исключительные фигуры, обладающие большой харизмой и решимостью, которые, смело и горячо отстаивая идею отречения, сыграли решающую роль в выходе церкви из кризиса.
Рядом с Иоанном XXIII Гильом Филластр и Пьер д’Альи, которых он сам назначил кардиналами, были первыми, кто публично настаивал во время Констанцского собора, чтобы папа, которого они признавали законным, покинул престол. Столь неудобная позиция навлекла на них гнев Коссы и итальянских прелатов, а также церковников Сигизмунда. Их критиковали за поспешность и неуважительность, с которыми они пытались разрешить вопросы, требующие другого подхода. Но эти двое умели смотреть вперед и оказались правы.
Верный союзник и приверженец Григория XII, владыка Римини Карло Малатеста практически спас его понтификат, приняв и защитив его на своих землях, когда больше никто внутри и за пределами Италии, вероятно, не был готов этого сделать[407]. Малатеста был убежден в законности папы Коррера, но это не помешало ему неустанно отстаивать принцип via cessionis, со времен Пизанского собора подталкивая «своего» папу показать хороший пример. В своей личной борьбе ему приходилось сталкиваться с сомнениями Григория и клиентелистскими интересами его семьи, но ничто не смогло поколебать верности Малатесты. Когда стало ясно, что понтификат Иоанна XXIII скоро закончится, Григорий отправил его в соборный город, предоставив ему карт-бланш на любые действия, которые тот сочтет полезными на благо церкви и его подчинения, включая отречение. Прибыв в Констанц через несколько недель после драматичного низложения Иоанна XXIII, Малатеста уполномочил кардинала Джованни Доминичи, который находился там в статусе наблюдателя, созвать собор от имени Григория XII, объединив тем самым римское и пизанское подчинения. Затем, все так же от имени Григория XII, со всей торжественностью владыка Римини зачитал заявление об отречении от папской должности. Это произошло 4 июля 1415 года. Оставалось только убедить последнего папу.
Прекрасно осознавая, что эта задача невероятно трудна, за нее решил взяться сам король Сигизмунд. Однако успеха его начинание не возымело, а, наоборот, потерпело полное фиаско. Но последствия могли быть намного хуже без вмешательства одной выдающейся личности — доминиканца Викентия Феррера, страстного проповедника и мистика, духовника и давнего друга Бенедикта XIII. Во время встреч, проведенных в Перпиньяне осенью 1415 года, стало ясно, что папа-арагонец даже не рассматривал возможность победы Сигизмунда и сопровождавших его участников собора. По мнению Брандмюллера, речь шла не столько об упрямстве, как часто писали об этом папе, сколько о последовательности и некоей негибкости при поиске решения, полностью приемлемого на каноническом и богословском уровнях[408]. Фактически процесс все больше напоминал разговор глухих. Переговоры приобрели провокационный характер, когда с правовой точки зрения Педро де Лу́на признал возможность своего отречения при одном условии: если в конклаве для избрания нового папы примут участие только те кардиналы, которых назначили еще до схизмы 1379 года, то есть однозначно законные. Сколько их осталось? Один. Кто? Он сам, Педро де Лу́на (который, однако, пообещал не голосовать за себя). Это стало последней каплей. Поняв, что над ним издеваются, разгневанный Сигизмунд покинул Перпиньян.
Ситуация вышла из тупика благодаря вмешательству короля Арагона. После дальнейших тщетных попыток убедить Бенедикта отречься Фердинанд I выступил в качестве посредника между непримиримостью Сигизмунда и иберийскими королевствами, верными арагонскому папе, и ему удалось в течение нескольких недель кардинально изменить позиции последних. Переход из одного лагеря в другой зафиксирован в так называемых Нарбоннских соглашениях, среди тысяч препятствий и сомнений, которых стало еще больше после смерти Фердинанда в апреле 1416 года. Поэтому решающее значение приобрела проповедь Викентия Феррера, который хотя и был уверен в законности Бенедикта XIII, страстно поддерживал необходимость отказаться от понтификата, поскольку своим «нет» папа мешал единству церкви. Феррер никогда не хотел ехать в Констанц, и в том числе поэтому многие до сих пор задаются вопросом о том, когда доминиканец, умерший в 1419 году и канонизированный в 1455-м, фактически повернулся спиной к понтифику, которому был другом и духовником. Но остается фактом то, что без его вмешательства объедить три подчинения было бы намного проблематичнее.
Следуя примеру Пизы, где восемь лет назад состоялось совещание (но без упоминания этого прецедента, чтобы не придавать ему легитимности), на котором также присутствовали делегации из королевств Арагона, Кастилии, Наварры и Португалии, 26 июля 1417 года Констанцский собор низложил Бенедикта XIII как лжесвидетеля, схизматика и еретика. Наконец, пришло время для того, чтобы церковь получила всеми признанного папу. Однако потребовалось множество обсуждений: сначала — чтобы помешать попыткам Сигизмунда повлиять на будущее избрание[409], затем — потому что нельзя было проигнорировать необычную ситуацию, в которой все собрались, учитывая состав конклава — собор, берущий свою власть непосредственно от Духа Святого, столкнулся с кардиналами, чья законность была ненадежной или, по крайней мере, сомнительной.
В результате коллегия выборщиков, кроме 23 присутствующих кардиналов, включала в себя также 30 соборных отцов, шесть на каждую из пяти наций, на которые подразделялись участники Констанцского собора (английская, французская, германская, испанская и итальянская). Процедура голосования, призванная обеспечить как можно более широкий охват, предусматривала, что кандидат будет считаться избранным, если получит две трети голосов в каждой из шести групп. Это стало абсолютным новшеством, беспрецедентным в истории церкви, которое никогда больше не повторялось в будущем, но одновременно являлось и ухищрением, которое могло заблокировать избрание на неопределенное время.
Однако этого не случилось. Собравшись 10 ноября на в порту Констанца, конклав уже на следующий день избрал папой римского кардинала Оддоне Колонна, который в честь дня почитания святого принял имя Мартин V.
Великая Западная схизма завершилась 11 ноября 1417 года. Она продлилась 39 лет, 7 месяцев и 3 дня.