Что происходит с папой, который больше не папа?[410] После решений Констанцского собора судьбы Григория XII, Иоанна XXIII и Бенедикта XIII сложились совершенно по-разному. Нельзя сравнить их с предыдущими похожими ситуациями, потому что подобных просто не было. В том числе и этим Западный раскол отличается от всех, случившихся до него.
Григорий XII, вновь ставший Анджело Коррером, — единственный, кому удалось сохранить достойное положение в иерархии Церкви. 15 июля 1415 года, 11 дней спустя после его отречения, собор, уже облеченный высшей церковной властью, принял решение, которое мог принять только понтифик, возведя его в сан кардинала-епископа Тускула и легата в Анконской Марке. Несомненно, это был личный жест вежливости к бывшему папе римского подчинения, но также и дипломатический успех его посланника в Констанце Карло Малатеста, который настоял на том, чтобы сначала получить отречение Бенедикта XIII, а после оглашать отречение Григория XII.
Кардинал Анджело Коррер умер в Реканти 18 октября 1417 года, не дожив чуть меньше месяца до того, как избрали Мартина V. Чаще всего его описывают как папу, который своей нерешительностью и страхами затянул окончание раскола, когда зимой 1407–1408 годов казалось, что решение уже близко. Однако это весьма поспешное суждение. Безусловно, уверенность, с которой он ожидал в Римини исхода миссии Малатесты, и усердие, с которым, согласно хроникам того времени, он снял с себя папское облачение, поблагодарив собор за совершенную работу во благо единства церкви, позволяют нам воздать ему почести. «Папский ежегодник» считает Григория XII и его предшественников до Урбана VI законными. А день его отречения на Констанцском соборе считается началом периода вакантного престола, который закончился два года спустя с пришествием папы Колонна.
Очень по-разному сложились судьбы Бальтазара Коссы и Педро де Лу́на.
Летом 1418 года, когда церковь уже объединилась, а Коррер почил почти год назад, бывший Иоанн XXIII все еще находился в тюрьме в Пфальце. В Италии многие его забыли, считая умершим. Но не Джованни ди Биччи Медичи. Родоначальник семьи флорентийских банкиров, прадед человека, которого назовут Лоренцо Великолепным, был обязан значительной части своего состояния этому горячему неаполитанцу, с которым близко дружил еще со времен кардинальского сана Коссы. Вот почему после объединения церкви под руководством единого пастыря он начал давить на нового папу, чтобы тот освободил предшественника из тюрьмы. Мартин V не был против, но следовало действовать осмотрительно, потому что в курии многие опасались нового раскола. В итоге папа согласился при условии, что эта операция не принесет финансовых издержек для папского престола.
Действительно, выкуп, затребованный курфюрстом Пфальца Людвигом, владельцем замка, где содержался бывший папа, был весьма значительным. Этим занялся банк Медичи. Совершив утомительное и полное непредвиденных обстоятельств путешествие после освобождения, 14 июня 1419 года Бальтазар Косса прибыл во Флоренцию, где в то время находись папская курия. Встреча с Мартином произошла в обстановке великого волнения во время публичной консистории. Папа и его предшественник обнялись, Мартин упомянул, что чувствует себя неспособным судить о таких великих вещах, а затем принял впечатляющее решение: назначить Косса епископом Тускуланским, на должность, освободившуюся после смерти Анджело Коррера. Казалось, вот счастливый финал человеческой истории, полной авантюр и драматических последствий. Но одновременно это был значительный политический жест, который папа Колонна счел нужным публично разъяснить 2 июля следующего года устами декана коллегии кардиналов Жана де Броньи. В своей проповеди он остановился на жесте повиновения Косса, который он описывает как заключительный момент схизмы, на Флоренции, которая стала вторым Констанцем, и на самом Коссе, который, по словам Броньи, явился на собор «не с намерениями сохранить папство, а с чистым желанием единства»[411]. Эти слова впечатляюще созвучны с завершающими фразами в дневнике кардинала Филластра, участника памятных столкновений с Иоанном XXIII на Констанцском соборе, где он был в первых рядах, требовавших его низложения. «Да почиет душа его в мире, — написал французский кардинал после смерти бывшего папы, произошедшей во Флоренции 27 декабря 1419 года. — Он действительно совершил великое и достойное восхищения добродетели дело, прочно укрепив единство церкви»[412].
Подобные выражения относительно того, кто за четыре года до этого был низложен как «недостойный» и «вредный» папа, очевидно, могут нас озадачить, но не должны удивлять. Как мы уже видели, на Констанцском соборе Иоанна XXIII обвиняли не в ереси или содействии расколу, а в том, что его образ жизни был недостоин и вреден для того высшего сана, к которому он был призван. Иными словами, недостойный папа, но настоящий. Также возможно, что такими словами Броньи (а значит, и сам Мартин V) и Филластр намеревались спасти память о понтифике, которому они оба служили, компенсируя ему наказание, строгость которого по прошествии времени стала казаться несоразмерной.
Однако передаваемый из поколения в поколении образ Бальтазара Косса совсем другой: это жаждущий власти тиран, циник и извращенец, возможно, худший из пап и антипап, когда-либо занимавших престол святого Петра[413]. Почему? В эссе, опубликованном в 2000 году, Вальтер Брандмюллер объяснил, что Косса остался жертвой серии избитых штампов и истин, порожденных ленью некоторых историков, некритично отнесшихся к намеренно преувеличенным обвинениям против него на Констанцском соборе, и также летописями некоторых авторов, не любивших его[414]. Добавим, что остальное доделал старинный закон, применимый как к журналистике, так иногда и к определенной дешевой истории: закон трех S (sesso, sangue, soldi — «секс, кровь, деньги»).
Относительно первого следует сказать, что хотя Иоанн XXIII считался законным понтификом, но при такой ужасной репутации неудивительно, что у его имени не было преемников. В 1958 году Анджело Ронкалли смог нарушить табу только потому, что за несколько лет до этого, а именно в 1947-м, по инициативе префекта Ватиканских секретных архивов Анджело Меркати «Папский ежегодник» решил раз и навсегда отнести этого неудобного персонажа к числу антипап. Как же так? Все просто: собор в Пизе не был признан законным, следовательно, незаконны и папы, избранные вследствие того собора[415]. Не только Иоанн XXIII, но и Александр V. Но для этого решения потребовалось 500 лет.
Другие причины лежат в основе признания незаконным Бенедикта XIII. Церковь считает его антипапой по тем же причинам, по которым и Климента VII, его предшественника и соперника Урбана VI в начале схизмы 1378 года. Мы уже отметили, что Педро де Лу́на никогда так и не принял необходимости отречения от папства. Известие о его низложении на Констанцском соборе и на миллиметр не сдвинуло его непреклонную уверенность в том, что он настоящий и единственный викарий Христа. Это убеждение сподвигло его, уже всеми покинутого и заключенного в своей арагонской резиденции-крепости в Пеньисколе, назначить в 1422 году четырех новых кардиналов, чтобы обеспечить линию апостольской преемственности. Результат был больше похож на фарс, чем на трагедию.
Когда 93-летний Педро де Лу́на умер 23 мая 1423 года[416], уже среди этих четырех произошел раскол. Три из них избрали настоятеля Валенсии Хиля Санчеса Муньоса, который принял имя Климент VIII. Четвертый, Жан Каррье, отправленный легатом к графу Арманьяку и потому отсутствовавший на конклаве, решил пойти против собратьев и два года спустя в одиночестве избрал некоего Бернарда Гарнье, архидиакона собора города Родез на юге Франции, которого обязал называться Бенедиктом XIV. «Папский ежегодник» не удосужился включить их в список антипап, упомянув только в примечании, но, возможно, это отношение будет пересмотрено хотя бы для Климента VIII. Однако правда и то, что по каким-то неясным мотивам преемник Бенедикта XIII ожидал возведения на престол три года. Но следующие три года он мог думать, что обладает неким подобием власти, поскольку король Арагона Альфонсо V наделил его определенными полномочиями, так как намеревался держать в напряжении папу римского Мартина V. Так продолжалось до 1429 года. Затем, получив от Мартина то, что желал, Альфонсо решил покинуть антипапу. Муньос-Климент VIII немедленно принял предложение епископства на Майорке и оставил понтификат.
Другая история могла бы заинтересовать нас только некоторыми своими странными последствиями.
Одним из них было то, что самопровозглашенный Бенедикт XIV последовал совету своего единственного выборщика Жана Каррье не оглашать всему миру о своем избрании и, более того, жить уединенно от всех. Даже в Пеньисколе, где Каррье отлучили от церкви за то, что он не признавал Климента VIII, не знали, что существовал еще один папа. Не знали об этом и в Риме, где Мартин V воспринимал эти проблески схизмы как досадную помеху. Один из тех немногих, кто был в курсе существования Бенедикта XIV, был граф д’Арманьяк Жан IV. Но когда в 1429 году, очевидно охваченный сомнениями, он обратился не к кому иному, как к Жанне д’Арк, с вопросом, какому из трех пап ему подчиняться, дева (которая, конечно, не знала, кто такой Бенедикт XIV, а возможно, и Климент VIII) ответила, что она слишком занята войной против англичан, но позже, может быть, послушает его. Бенедикт XIV, однако, как Климент VIII, должен был уйти в тень, но еще более густую. После того как его выборщик и наставник Каррье был пойман и оказался за решеткой, Бенедикт XIV молча вернулся и занял свою должность при соборе в Родезе, как будто никогда его не покидал. Когда через несколько лет его упрекнули в службе Каррье, он ответил что-то вроде: «Кто такой Каррье?» — и сказал, что для него существует только Мартин V. Казалось бы, на этом все…
Исследование, проведенное в свое время Ноэлем Валуа, показало, что в 1440–1460 годах в горах и лесах около Родеза, в обстановке полнейшей секретности, крошечная, но сплоченная община под руководством кузнеца оставалась упрямо верной папе Педро де Лу́на и тем, кого считала его законными преемниками — оба под именем Бенедикт. Итак, линия не завершилась с Гарнье-Бенедиктом XIV? Кажется, что нет, потому что у Гарнье тоже был свой кардинал, который, в свою очередь, выбрал своего папу после него. Это показывают бумаги процесса, прошедшего в 1467 году над кузнецом и его семьей: простой народ с твердой верой, который предпочел пожизненное заключение отказу от папы, о котором они так были наслышаны и который, как они верили, однажды будет признан королем Франции[417].
Похожая на сказку идея тайной церкви и неизъяснимого секрета, передаваемого из поколения в поколение среди ущелий и лесов в какой-то деревне на севере Пиренеев, очаровывала исследователей и романистов[418]. Нам же, за отсутствием других свидетельств, придется остановиться на этом.
В 1423 году, выполняя взятые на себя в Констанце обязательства, Мартин V решил созвать собор в Павии.
Следует предположить, что он исполнил это обещание отнюдь не с энтузиазмом. Об этом свидетельствует тот факт, что, как в Павию, так и в Сиену, куда заседания переехали через несколько месяцев после открытия из-за эпидемии чумы, папа предпочел отправить делегатов, а не присутствовать там лично. Чтобы оказать на него давление, король Арагона Альфонсо V пытался утверждать, что раскол все еще не преодолен, что у Бенедикта XIII до сих пор есть последователи и, следовательно, он и Мартин V должны предстать на суд перед собором. Очевидно, что концилиаристские идеи здесь использовались исключительно в политических целях. Соборные отцы, собравшиеся в Сиене, отвергли предложение и вскоре после этого констатировали провал по основным целям, по которым собор и созвали; без особого сожаления он был распущен.
Действительно, Мартин V проявил ловкость, формально демонстрируя уважение к соборным обязательствам, одновременно предпринимая внушительные (и успешные) действия, чтобы восстановить власть римского понтифика как на мирском уровне, отвоевав Рим и наведя порядок на территориях церкви, потрясенных расколом, так и на духовном. Его понтификат, еще недостаточно изученный с этой точки зрения, представляет собой разделительную линию между универсалистским и папоцентристским Средневековьем, переживавшим кризис, и идеей нового христианства, отмеченного возникновением национальных государств. Как обладатель plenitudo potestatis, который веками заставлял весь мир трепетать, папа был вынужден переосмысливать самого себя, вступая в новую эру вовсе не с опущенной головой, а встречая вызовы своего времени, облачившись в одежды «верховного понтифика», так мастерски описанные Паоло Проди[419].
Результаты этого процесса стали ясны гораздо позже Мартина V. Когда он был еще жив, соборные ветры продолжали дуть сильно и определяли, по крайней мере внешне, решения папы. Через семь лет после завершения собора в Павии-Сиене, все еще соблюдая предписания декрета Frequens, папа Колонна созвал новый собор, на этот раз в Базеле, но 20 февраля 1431 года, за несколько месяцев до его открытия, он умер от апоплексического удара. Обязанности защиты интересов Рима перешли к его преемнику Евгению IV, венецианцу Габриэле Кондульмеру, племяннику Григория XII.
В истории церкви Базельский собор стал синонимом сражения не на жизнь, а на смерть между папством и собором. Воспользовавшись поначалу незначительным числом участников, не обладающий дипломатическим чутьем Евгений объявил о его роспуске и перемещении из имперского города, куда ему очень не хотелось ехать, в Болонью. Но началось всеобщее возмущение. Не только соборные отцы, но также и кардиналы, присутствующие в Базеле, не просто отказались переезжать, а, наоборот, потребовали от папы оставить Рим и присоединиться к ним. Король Сигизмунд, как обычно, выступил в роли посредника. Как во времена Констанцского собора, в то время как Европа затаила дыхание, опасаясь новой схизмы, он все еще ждал, что папа, примирившись со своей церковью, решит короновать его императором. На этот раз операция удалась. В 1433 году Евгений IV дал ему столь долго ожидаемое миропомазание и признал законность тех, кто остался в Базеле, отказавшись от декрета о роспуске, выпущенном двумя годами ранее. Однако это было лишь перемирие.
В 1437 году конфликт разгорелся вновь. На этот раз предложение о перенесении места проведения собора в Италию было вызвано не только необходимостью для папы лучше контролировать ход работ собора. Неожиданностью стало то, что делегация греческой церкви, отделенной от латинской в результате схизмы 1054 года, согласилась официально обсудить условия возвращения к единству. А Базель был вовсе не близко. Исходя из таких соображений, Евгений IV, недолго думая, волевым решением перенес собор по ту сторону Альп, в Феррару. Однако в этом случае большинство отцов не ограничилось протестами. Они апеллировали к Констанцскому собору, утверждали, что папа нарушил декрет Haec sancta, который подчиняет власть папы власти собора. И это был уже не умеренный концилиаризм Констанцского собора. Сейчас столкнулись две ярко выраженные радикальные позиции, одна из которых была неизбежно обречена уйти в небытие. На вопрос вопросов, которого, казалось бы, раз и навсегда избежали на собрании в Констанце — а он, наоборот, вернулся с новой силой и теперь от него нельзя было уклониться, — на вопрос: «Кто командует в церкви?» — две стороны давали, очевидно, непримиримые ответы.
Первая попытка посредничества Сигизмунда казалось успешной, но после его смерти в декабре 1437 года все началось заново. Собор приостановил a divinis[420] Евгения IV, который в ответ отлучил от церкви всех, кто немедленно не покинул собор, на котором часть приверженцев традиции не только сопротивлялась, но (больше по политическим, чем иным соображениям) привлекла на свою сторону Францию, в то время как империя выбрала позицию нейтралитета, безусловно, больше выгодного Базелю, чем Риму. Так в 1438 году случилось то, чего все так стремились избежать восемь лет назад, когда начались конфликты с папой: новый раскол.
Как это случилось с Григорием XII и Бенедиктом XIII за 30 лет до того в Пизе, Евгений IV в Базеле оказался судим и осужден как клятвопреступник и еретик. Но, в отличие от того случая, истина веры, против которой он согрешил, вследствие чего стал папой a fide devius, заключалась в том, что все христиане, в том числе и викарий Христа, должны подчиняться собору[421].
Настолько радикальная позиция (которая наверняка бы порадовала Марсилия Падуанского) ранее никогда не рассматривалась ни в Тоскане, ни даже в Констанце. И хотя она оказала пагубное воздействие на отношения между Базельским собором и христианскими княжествами и королевствами, которые его еще поддерживали, она не оказала такового на соборных отцов. Они, не обращая внимания на образовавшийся вокруг них вакуум и новые отлучения от Евгения IV, объявили о вакантном престоле. Затем собравшись на конклаве сомнительной законности, состоявшем из одного кардинала и 32 выборщиков, отобранных по этому случаю, 5 ноября 1439 приступили к избранию нового понтифика[422].
Избранный принял известие о собственном избрании с большими сомнениями. Речь шла о герцоге Савойи — Амадее VIII. Мирянин, вдовец и отец девяти детей, ловкий политик, по характеру склонный к посредничеству, набожный, пять лет назад он отошел от управления своими территориями в пользу второго сына — Людовика. 6 января 1440 года он формально оставил герцогский трон, но только в июне решил появиться в Базеле, где получил высший сан, отслужил свою первую мессу и 24 июля был рукоположен и коронован папой под именем Феликс V (он хотел, чтобы его звали Амадей I, но ему воспрепятствовали). Его согласие с избранием шло не столько от сочувствия принципам концилиаризма, сколько от необходимости защищать интересы савойского дома, находящегося в центре сложной сети союзов и родства между Францией, раздираемой борьбой арманьяков и бургиньонов, империей и герцогством Миланским. А соборные отцы, в свою очередь, при выборе папы руководствовались необходимостью рассчитывать на человека, влиятельного при европейских дворах, обладающего контролем над достаточно обширной территорией, где он бы мог проживать, не завися от внешней помощи, и не в последнюю очередь экономически устойчивого, способного содержать папский двор и сохранить собственную власть.
Совпадение политико-финансовых интересов как причина избрания понтифика вовсе не представляло собой удивительное новшество. Зато Феликс был удивлен холодным приемом за пределами Савойи. Его поддержали Швейцария, Австрия, часть Баварии, некоторые государства Восточной Европы и различные значимые университеты, среди которых были Парижский, Краковский и Эрфуртский. Король Франции Карл VII, родственник нового папы, формально его не признал, но и не повернулся спиной, сразу же заняв позицию посредника между ним и Евгением IV, который, очевидно, отреагировал крайне резко, отлучив новоизбранного и всех его сторонников от церкви.
Дело в том, что, став папой в почтенном возрасте 56 лет, после активнейшей политической жизни, отмеченной дипломатическими успехами определенного значения для его дома, Феликс V совершил ошибку, исполняя свои обязанности в соответствии со слишком мирским мировоззрением. Он был, как определила его Урсула Гисман, «гибридом»: одновременно герцогом и папой[423]. Очень внимательный к выстраиванию будущего своей династии, он позволил своему сыну увязнуть в военных действиях, полностью зависящих от французской помощи. Таким образом, Карл VII, осознавший, что концилиаристская борьба исчерпала все свои шансы на победу против римского централизма, поставил в качестве условия для помощи Людовику Савойскому в его миланских набегах отречение его отца от папского престола. Папа, который, казалось, с неохотой принял известие о своем избрании, с такой же неохотой воспринял и идею об отречении. Осмотрительный и осторожный политик, два года из девяти лет своего понтификата он провел в переговорах об условиях своего отступления, которое в итоге произошло 7 апреля 1449 года в Лозанне перед собором, распущенным по приказу императора Фридриха III из Базеля и с тех пор сократившимся до минимума[424].
Судьба Феликса V показательна по разным причинам, но особенно ярок ее финал. В первые 15 веков истории церкви никто из тех, кто проиграл битву за Святой престол, не получал от своего победителя настолько почетные условия, как те, что получил он. Не было никакой damnatio memoriae о нем[425]. Не было никаких негативных последствий для священников, принявших его власть: даже те (немногие) возведенные им в кардиналы сохранили свой сан или получили более чем щедрую компенсацию. И не только. По примеру произошедшего с Григорием XII и (после освобождения) с Иоанном XXIII, римский папа Николай V, сменивший тем временем Евгения IV, предоставил бывшему сопернику титул кардинала-епископа Санта-Сабины и титул апостольского легата на территории Савойи. Кроме этого, ему назначили епархию Женевы — города, всегда входившего в круг интересов герцога, позволив после смерти передать его своим наследникам. Более того, ему разрешили и дальше носить папские регалии, запретив только идти впереди Corpus Domini[426] во время процессий, носить кольцо рыбака, крест на туфлях и зонтик — символы мирской власти[427].
Очевидно, что времена Бурдена и его унизительной поездки по улицам Рима уже прошли. Но к чему была вся эта щедрость? Того факта, что у Николая V было меньше причин для ненависти к Феликсу V, чем у его предшественника, для объяснения недостаточно. Вероятно, для такого великодушия имелись прежде всего практические соображения. Амадей-Феликс V стоял во главе территории, которую полностью контролировал и которую, не слишком уходя от реальности, можно было приравнять к своего рода вотчине святого Петра, правда в меньших масштабах и не обладающей таким значением и свойствами, как находящиеся в ее центре город Рим и могила апостола. Словом, речь шла о территории Савойи, которая позволила бы ему выстоять еще долгое время, если бы он решил не отступать.
Так вышло, что этот человек продолжал носить белые одежды, как во времена, когда его звали Феликс V, и до конца своих дней его подданные обращались с ним как с папой. А когда он почил 7 января 1451 года, на его могиле в Рипайе в Верхней Савойе стали происходить чудесные исцеления — что является классикой жанра. Однако это совершенно не беспокоило Рим. И снова можно сказать, что давно прошли те дни, когда по приказу папы Пасхалия II была разрушена могила его соперника Климента III, а его кости брошены в Тибр, чтобы помешать паломничеству к мощам. Могила Феликса V будет разрушена, но только в 1536 году жителями Берна. Его прах перевезут в Турин, где он и пребывает до сих пор в часовне Святой Плащаницы.
Мы уже упомянули о практических соображениях. Но решение не обрушиваться на савойского папу кажется также симптомом (сложно сказать, как его воспринимали в то время) слабости, которой папство еще не испытывало за всю свою тысячелетнюю историю. По сути, беспощадная борьба между папами прошлого и жестокая месть соперникам отражала силу института: распри возникали именно из-за того, что папство было оплотом и гарантом единства христиан. Но оставалось ли так до сих пор? Усердие, которое Николай V приложил, чтобы восстановить единство, в том числе ценою уступок в вопросах последовательности, если не чести законного преемника Петра, указывает на небольшую трещину, вызывая сомнения[428]. Конечно, Западная схизма осталась позади, и, похоже, даже концилиаризму был нанесен смертельный удар, но на горизонте появлялись новые вызовы. Христианский мир очень скоро узнает, что именно это единство, на котором папский институт основывал собственную законность, больше не является неприкосновенным. Не за горами были и времена, когда разделение произойдет не по поводу имени того или иного викария Христа, а существования викария Христа как такового, относительно его власти и роли в церкви и мире. Перед лицом такого развития событий даже христианский мир, разделенный между тремя подчинениями, покажется второстепенным эпизодом: злосчастным и болезненным, но в итоге нормальным периодом в истории папства.
Здесь не место углубляться в обстоятельства, способствовавшие зарождению лютеранской революции. Но одно можно сказать точно: после Феликса V антипап больше не было[429]. Как так вышло? С одной стороны, можно утверждать, что проповедь монаха-августинца сделала Рим менее привлекательным для значительной части христианского мира — немецкой, которая в прошлом произвела множество пап (и антипап). Неслучайно после Мартина V все папы были итальянцами, за исключением двух Борджиа (Каликста III и Александра VI) и фламандца Адриана VI, избранного в 1523-м и умершего в следующем году, который стал последним понтификом, не родившимся на полуострове, вплоть до Иоанна Павла II[430]. С другой стороны, возвращаясь к нашему вопросу, задолго до того, как Мартин Лютер начал набирать прозелитов, Рим приступил к реорганизации куриальных служб и управления церковного государства в соответствии с точной шкалой приоритетов, в числе которых уже не было, как в прошлом, срочной необходимости избежать спорного или двойного избрания. Эта тема перестала быть даже в центре документации. И снова вопрос — почему?
Одно из объяснений может заключаться в утрате коллегией кардиналов политического веса и влияния при принятии решений в сфере управления церковью, произошедшей со второй половины XV века. Концентрация всей власти в руках верховного понтифика превратила стремившихся быть «сенатом» церкви в аристократию, состоящую из высшей знати с совещательным правом только по формальным или церемониальным вопросам. Продолжая уменьшать их полномочия в принятии решений, с определенного времени папа перестал даже предоставлять на рассмотрение консистории имена будущих кардиналов, ограничившись объявлением постфактум. Более того, решение об увеличении числа кардиналов, которое в 1586 году при Сиксте V достигло 70, привело к ослаблению их влияния.
Конфликтовать с папой, низложить его и избрать другого на его место сделалось очень сложной задачей, в том числе и потому, что после собраний в Пизе и Констанце это можно было сделать только через собор. Лоренцо Медичи очень бы хотел провести подобное решение против Сикста IV после заговора Пацци[431], но не смог добиться низложения папы. Через несколько лет, в 1511 году, провалилась попытка пяти кардиналов собраться в Пизе, чтобы сместить Юлия II, который в ответ созвал собор в Латеране, чтобы вновь подтвердить центральную роль Рима и верховного понтифика, который там обитает[432]. В общем, во времена, когда фигура и власть папы стали напоминать герцога позднего Средневековья, лучшей тактикой стало сотрудничество с ним, а не вражда. Возникало и стремление поддерживать связь с одной из тех наиболее влиятельных в курии семей, которые, как нам напоминает Паоло Проди, были почти одними и теми же в течение XVI века: Делла Ровере, Карафа, Медичи, Гонзага, Фарнезе и т.д., надеясь, что рано или поздно кто-то из них станет понтификом[433].
Для кардиналов ключевым моментом, когда они могли проявить свою самостоятельность в принятии решений, оставалось избрание нового понтифика. Однако наблюдать за этим должен был кардинал-племянник, назначенный папой-дядей с целью обеспечить (прямо как в современном светском государстве) преемственность рода и политики управления. Следует отметить, что еще до того, как эта фигура прочно утвердилась, многочисленные папские вмешательства в процесс избрания и вакантного престола никогда особо не касались риска раскола. По бо́льшей части они были направлены против симонии и внешнего влияния или предотвращения утечек информации из конклава (того, что по-журналистски можно назвать «закулисье», на чем специализировались некоторые послы), а для этого необходимо было установить новые строгие процедурные правила. Исключением стала булла In eligendis[434], выпущенная Пием IV 9 октября 1562 года во время Тридентского собора. Угроза двойного избрания там упомянута со ссылкой на тех кардиналов, подвергшихся критике со стороны инквизиции и по этой причине исключенных из конклава, которые намеревались использовать смерть папы, чтобы спровоцировать новый раскол. Точно не известно, насколько реальной была эта возможность, однако Пий IV решил ее предотвратить, возвратив им право принять активное и пассивное участие при избрании[435].
И последний аргумент, который позволяет увидеть, что в начале эпохи Возрождения тема антипап считалась пережитком прошлого, которая больше никого не интересовала. Достаточно пролистать многочисленные хроники, записанные гуманистами и составителями церковных анналов в XV–XVI веках, чтобы установить, что, рассказывая об истории церкви до Великой западной схизмы и далее, их авторы никогда не заботились о том, чтобы проклясть память тех, кто вошел в историю как узурпатор престола Петра. В своем «Жизнеописании пап» (Vitae pontificum) Бартоломео Сакки, по прозвищу Платина, знаменитый тем, что в 1475 году по приказу Сикста IV создал основы Ватиканской апостольской библиотеки, вместо того, чтобы обрушиться на память антипап, ясно отделив их от пап законных, обрушился на последних с суровой морализаторской критикой, которая позже привлекла к нему внимание инквизиции. Однако, когда та вмешалась, произведения Платины уже широко разошлись и были даже переведены на вольгаре[436], поэтому было установлено, что, в конце концов, эта критика важна для укрепления идеи о божественном и потому нерушимом характере папства, следовательно, ее можно было оставить в покое[437]. Последователь Платины Онофрио Панвинио был раскритикован, потому что в свою «Краткую историю римских пап» (Epitome pontificum romanorum), опубликованную в 1557 году, включил антипап и даже их кардиналов, что не помешало его произведению распространяться практически беспрепятственно.
Первая «История антипап» (Istoria degli Antipapi) была написана архиепископом Сорренто Лодовико Аньелло Анастазио только в 1754 году. Но эти странные персонажи уже задолго до того, бесспорно, перестали внушать страх, перестали быть невидимками, раз и навсегда выйдя из тени.