Среди причин, по которым XIII век стал уникальным в истории папства, в особенности относительно избрания Верховного понтифика, есть одна выделяющаяся среди прочих. Это длительность вакантности папского престола. Никогда еще в истории церкви не отмечалось столь долгих периодов между смертью одного папы и избранием его преемника, как в период с 1241 года (со смертью папы Целестина IV) по 1271 год (избрание Григория X). В течение этих 30 лет избиралось четыре папы и в общей сложности набралось почти пять лет, в течение которых престол оставался вакантным, если точнее — 4 года, 11 месяцев и 25 дней. Поэтому, если до того момента любые вмешательства в избирательные правила, от первого до последнего, были продиктованы потребностью избежать появления двух соперничающих понтификов, внезапно появилась необходимость избрать хотя бы одного. И желательно в разумные сроки.
По всей вероятности, причинами подобной аномалии стали престиж и влияние, которые коллегия кардиналов получила начиная с конца XI века благодаря сосредоточению в ее руках судеб церкви и ее земного главы. Власть коллегии определенно возросла в XIII веке, в том числе благодаря уменьшению количества кардиналов относительно предыдущих веков — обстоятельство, которое способствовало увеличению веса каждого отдельного голоса в момент избрания нового папы. Первым понтификом, столкнувшимся с проблемой упрощения и ускорения избирательной процедуры, был Иннокентий IV, избранный в 1243 году, через полтора года после смерти предшественника, Целестина IV. Папская булла Quia frequenter[323] предписывала, чтобы избрание проходило в том же городе, где умер понтифик, предоставляя отсутствующим кардиналам необходимое время, чтобы туда доехать. Однако это не помешало через 25 лет произойти самому грандиозному скандалу вокруг вакантного престола, когда-либо случавшемуся в церкви.
Картина старых и больных кардиналов, вынужденных жить во дворце, крышу которого сорвали разъяренные жители Витербо, раздраженные их неспособностью принять решение, даже сегодня поражает воображение групп любителей средневековой истории и любого туриста, посещающего этот город в Лацио, на севере от Рима. Однако, согласно нашим источникам, даже современники были весьма поражены.
Конец мая 1270 года, Климент IV умер полтора года назад. С ноября выборщики находились взаперти под присмотром в папской резиденции в Витербо. Их передвижения были сведены к минимуму, все должно было контролироваться и дозволяться городскими властями — ничего нового. Уже в 1241 году, после смерти папы Григория IX, римляне заключили кардиналов в своего рода крепость, чтобы обязать их побыстрее принять решение. Однако теперь ситуация стала невыносимой, поскольку Святой престол оставался вакантным уже больше полутора лет, а кардиналы по-прежнему не пришли к единому мнению. Итак, по инициативе неизвестного началось самое зрелищное действие, которое только можно себе вообразить. Крышу сорвали именно над залом собраний. Доступ к некоторым частным комнатам и доставка провианта были сильно ограничены, что доставило огромные неудобства 19 присутствующим там кардиналам. Некоторые священнослужители серьезно заболели. Один из них, кардинал-епископ Остии Генрих Сегузио, вынужден был покинуть дворец для лечения. В общем, действие дало определенный эффект, только не тот, какого ожидали.
Возмущенные обращением с ними и до того момента, кардиналы окончательно потеряли терпение. Если жители Витербо не вернут все обратно, тем хуже для них: наиболее знатные семьи потеряют придлежащие им привилегии и все горожане рискуют получить интердикт, а если безобразие и дальше продолжится, то они больше никогда не увидят в своих стенах папу. Такое положение вещей продолжалось две, может, три недели. 19 июня представитель горожан заверил, что они будут подчиняться всем приказам Священной коллегии. А 20 июня было снято отлучение от церкви, которое подеста Витербо получил за то, что приказал заточить кардиналов под стражу во дворце. Крышу починили. Однако они так и остались под замком — на всякий случай.
Потребовалось еще полтора года, прежде чем случилось то, что мы сегодня называем «белым дымом»[324] (отметим попутно, что этот обычай восходит к конклаву, избравшему Бенедикта XV в 1914 году). 1 сентября 1271 года, после двух лет, девяти месяцев и двух дней пребывания престола в пустоте, кардиналы-выборщики представили Римской церкви ее главу. Им стал уроженец Пьяченцы Теобальдо Висконти, архидиакон Льежа. Он принял имя Григория X. Если сегодня мы называем конклавом тот особенный момент в жизни церкви, который совпадает с избранием преемника Петра, то этим мы обязаны ему.
Папа знал, что кардиналы не воспримут с энтузиазмом новшеств, которые он намеревался ввести относительно процедуры избрания. Поэтому было решено захватить их врасплох. Новому папе это удалось уже в 1274 году на соборе в Лионе, где он представил им буллу Ubi periculum[325] ровно в тот момент, когда уже было слишком поздно ей противостоять. Помимо определения времени и места избрания (10 дней после смерти папы в городе, где он умер), новые правила подтверждали все то, чему до того момента кардиналы противились: полное затворничество под угрозой отлучения; единственная дверь для общения с внешним миром, сквозь которую может поступать провиант; в течение трех дней — строго нормированная еда, количество которой после пяти дней сокращалось до хлеба, вина и воды. И наконец, смертельный удар. С начала конклава (это слово впервые официально появилось в документе и, как легко догадаться, происходит от латинского cum и clave[326]) и до проведения избрания кардиналы не получают ничего от своих обычных и чрезвычайных доходов. Как своего рода blind trust[327] ante litteram[328], апостольская палата будет хранить их имущество и управлять им. Этот орган создали внутри курии для распоряжения имуществом церкви. Согласно Ubi periculum, после избрания новый папа решит, куда направить эти средства.
Разразился скандал. Кардиналы безрезультатно пытались апеллировать к соборным отцам, присутствующим в Лионе, чтобы те выслушали их доводы. Григорий X, который сам никогда не был кардиналом и очевидно не испытывал никакого благоговейного страха перед теми, кто его избрал, хорошо все рассчитал. Новые правила, одобренные собором, торжественно вступили в силу 1 ноября 1274 года. Первый раз они были применены в 1276 году после смерти папы, который столь сильно их желал, но затем были сразу же приостановлены в действии его преемником Иннокентием V. После него последующие шесть пап придерживались той же политики. Один из них, Гонорий IV, правивший два года, с 1285 по 1287 год, охарактеризовал конклав как «отвратительное злоупотребление»[329].
Когда же новшества процедуры избрания вступили в силу, чтобы остаться практически неизменными вплоть до начала XX века? При Целестине V. Впечатленный 27 месяцами вакантного престола, которые предшествовали его избранию, бывший отшельник дель Морроне дважды подтвердил григорианскую конституцию, последний раз за несколько дней до своего отречения, произошедшего в Неаполе 13 декабря 1294 года. После него Бонифаций VIII включил Ubi periculum в сборник норм, известный как Liber sextus[330], окончательно перенеся его в Corpus iuris canonici[331].
В 20-е годы XIV века церковь была охвачена ожесточенными внутренними спорами, в которые особенно вовлечен был орден францисканцев.
После смерти его создателя из одной группы братьев-миноритов родилось течение спиритуалов. Они обвиняли высшее руководство ордена в том, что те живут в удобстве и комфорте, проповедовали возвращение к евангельской бедности. Утверждали, что Иисус и апостолы не имели никакой собственности и жили в абсолютной нищете. Наиболее фанатичные, называемые фратичелли[332], облекали свою веру духом милленаризма; они ссылались на пророчества Иоахима, говорили о пришествии ангелического папы как предвестнике конца времен. Но фратичелли находились на краю ортодоксальности. С большим трудом папам на рубеже веков удавалось сохранять единство ордена, допуская появление наиболее радикальных фракций. Но, когда в 1316 году на папский престол взошел Жак Дюэз, Иоанн XXII, все еще более осложнилось.
Иоанн был французом. Его предшественник Климент V — тоже француз, первый из семи трансальпийских пап (впоследствии таковые уже не избирались), он только один раз был в Риме, задолго до своего избрания, и затем никогда уже туда не возвращался. С 1309 года он перебрался в окрестности Авиньона. Под предлогом, что это анклав Неаполитанского королевства на французской территории, а Неаполь — вассалитет церкви, Климент V считал эту территорию частью владений святого Петра. Так началось то, что сегодня без всяких обоснований исторические книги называют Авиньонским пленением[333]. Но именно преемник Климента V, Иоанн XXII, расширил и украсил епископский дворец французского города (епископом которого являлся), чтобы сделать его подходящим для размещения папского двора. По факту именно Иоанн завершил переезд, заставив перевезти из Рима архивы, укрепив и сделав более эффективными куриальные службы, приступив к централизации функций духовного и административного управления, что затем станет отличительной чертой 70-летнего авиньонского периода папства.
Из своего дворца-крепости на берегу Роны Иоанн XXII противостоял внутренним проблемам францисканцев, желая разобраться с этим раз и навсегда. Читатели «Имени розы» Умберто Эко знают, о чем мы говорим. Генеральный министр ордена Микеле Чезена, представитель так называемых конвентуалов[334], изначально разделял сдержанность папы к спиритуалам и его критику радикальных позиций фратичелли, самым авторитетным из которых являлся Убертин Казальский. К тому же фратичелли не довольствовались тем, что жили в бедности и скитаниях, обвиняя тех братьев, кто не следовал их примеру. Они также отрицали любую форму власти: как ордена, к которому формально принадлежали, так и самого понтифика, которого некоторые особо фанатичные сравнивали с Антихристом. Их преследование было особенно жестоким, прежде всего на юге Франции. Их сажали в тюрьму, пытали, в некоторых случаях отправляли на костер. Героическая смерть делала из них мучеников, подпитывала слухи о чудесах и способствовала распространению стихийного почитания, которое епископы могли подавить с трудом.
В атмосфере насилия и фанатизма в 1322 году генеральный капитул ордена, собравшегося в Перудже, поддержал тезис об абсолютной бедности Иисуса и апостолов. Иоанна XXII застали врасплох. Его преимущественно юридическое образование подсказывало ему действовать осторожно. Он выслушал мнения богословов и кардиналов, которые в большинстве своем существенно противоречили заключениям в Перудже. По их суждениям, у Иисуса было как личное, так и общее имущество, которым он мог распоряжаться. Позднее буллой Cum inter nonnullos папа объявил еретиками всех, кто оспаривал этот тезис. Но в тот момент он ограничился тем, что потребовал объяснений от Микеле Чезена и его сторонников, вызвав их в Авиньон. Они прибыли, оценили ситуацию и совершили то, что любой бы сделал на их месте: сбежали. Куда? К злейшему врагу папы — императору Людовику Баварскому, который ждал их с распростертыми объятиями.
У Людовика были свои веские причины не любить понтифика и не быть у него в фаворе. В борьбе за императорскую корону Иоанн XXII поддержал его соперника — Фридриха Австрийского. А когда Фридрих потерпел поражение, Иоанн XXII не только не признал имперские притязания Людовика, но и, поскольку тот не отступал, дошел до того, что отлучил от церкви. И разве можно представить себе лучший повод, чтобы принять при баварском дворе ни больше ни меньше как генерального настоятеля (пусть даже и низложенного) францисканцев вместе с маленькой группой влиятельных мыслителей и проповедников ордена, в том числе Уильяма Оккама и Бонаграция Бергамского? Именно в этой среде, куда уже проникли идеи бедности и антипапские настроения, где особенно выделялись концепции Марсилия Падуанского, родился императорский ответ на авиньонские стрелы, а также на отлучение Людовика. Вкратце он звучит так: «Сам папа впал в ересь, а не те, кто его критикует». А папа-еретик, как известно, по факту уже и не папа. 22 мая 1324 года престол снова вакантен, требуется новый понтифик.
Прошло еще три года, прежде чем Людовик нашел время и способ заняться этим как следует. В 1327 году он пересек Альпы. Когда в начале следующего года он предстал у ворот Рима, народ не был обеспокоен фактом его отлучения — его приняли как подобает. Конечно, было мало священнослужителей, готовых совершать таинства в его присутствии, особенно священников высокого ранга. 17 января в базилике Святого Петра его миропомазали императором два мятежных епископа, а короновал мирянин Скьярра Колонна[335] (участник знаменитого эпизода «Пощечина в Ананьи», приведшего к унижению папы Бонифация VIII в 1303 году). Столь шаткая ситуация отразилась и на моменте избрания нового папы, поскольку не нашлось никаких авторитетных кандидатов, к тому же не хватало даже подобия кардинальской коллегии. Но у императора было готовое решение.
Когда в апреле он объявил римлянам о низложении Иоанна XXII и вакантности папского престола, Людовик указал на прецедент Оттона I, который в 963 году низложил Иоанна XII и назначил его преемника[336]. В то время еще не существовало ни кардиналов, ни коллегии выборщиков. Императору как patricius Romanorum принадлежали право, честь и привилегия указать имя человека, предназначенного на должность епископа Рима. А народ, в свою очередь, его провозглашал. Решение было найдено. При одобрении Людовика ограниченная группа, состоящая из десятка представителей духовенства и римской знати, провозгласила имя францисканца Пьетро Райнальдуччи, уроженца деревни близ Риети, монаха монастыря Санта-Мария-ин-Арачели, очевидно приверженца течения спиритуалов. 13 мая 1328 года перед народом, собравшимся по случаю на паперти базилики Святого Петра, сей избранник был призван императором занять место под балдахином, украшающим портик базилики. Монах-августинец произнес проповедь, ставшую манифестом проимперской пропаганды, где Людовика сравнивали с ангелом, посланным Господом, чтобы спасти церковь от ирода (Иоанна XXII) и иудеев (авиньонского духовенства). И не было ни одного упоминания, ни прямого, ни косвенного, того, кто призван стать викарием Христа. Принял ли его народ? Епископ Кастелло Якопо да Прато трижды спросил, а народ трижды ответил «да». После чего единственный настоящий герой дня, высшая власть, от которой все исходило, Людовик не только вручил новоизбранному кольцо и мантию — символы папской власти, — но также присвоил ему имя Николай V, в честь двух пап с такими же именами: Николая III, который в свое время трактовал устав ордена, склоняясь к идее бедности, и Николая IV, который до своего избрания являлся генеральным настоятелем ордена братьев-миноритов. Если рассмотреть способ, которым осуществилось избрание, казалось, что никогда и не было борьбы за инвеституру, никогда не существовал Вормсский конкордат, коллегия кардиналов внезапно испарилась и вообще три столетия соборов и декретов относительно процедуры избрания и обсуждений отношений папства и империи прошли напрасно.
Полномочия, предоставленные Людовиком «своему» папе, были весьма ограничены. Отныне папа не мог удаляться от Рима больше чем на два дня пути. Для более продолжительных путешествий он должен был испрашивать разрешения у народа и императора, но всегда был обязан с готовностью вернуться обратно, если те его попросят. Даже будучи викарием Христа, Николай всегда оставался братом-миноритом, которого неожиданно вознесло на верхи христианской власти. Из хроник того времени мы знаем, что он был женат, но, аннулировав по неизвестной причине брак, ушел в монастырь, где и отличился как «великий проповедник и человек исключительной честности». В общем, добрый христианин, но не сохранилось никаких сведений о его образовании, путешествиях или дипломатических миссиях до понтификата[337]. Людовик относился к нему в соответствии с тем способом, каким принял решение и возвел его на престол Петра. Николай был похож на тех епископов при дворе, которых император в свое время избрал, и поэтому мог управлять ими в своих целях, пока они были ему полезны.
Несмотря на все недостатки, в глазах наиболее ярых сторонников Николай V обладал, несомненно, одним достоинством. Мало кто, как он, мог похвастаться тем, что воплощает собой идеал бедности, которой была отмечена земная жизнь Христа, и поэтому в еще бо́льшей степени должна отличаться жизнь его викария. По сути, заслугой Николая V было то, что он не происходил из того слоя, который сегодня мы бы назвали сословием людей церкви. Поэтому, как истинный расследующий журналист (антиимперской направленности), Джованни Виллани не удержался, чтобы не съязвить по этому поводу: «Сколько бы вышеупомянутый антипапа не осуждал богатство и почести,… он хоть и страдает, но желает лошадей для своих кардиналов и разодетой свиты, рыцарей и оруженосцев в латах и широкий стол под трапезу, чтобы есть, как и другие»[338].
Однако понтификат Николая не продлился долго. Создав собственную коллегию кардиналов и провозгласив низложение соперника, уже в августе он последовал за Людовиком на север, сначала в Витербо, потом в Пизу, не предполагая, что больше никогда не увидит Рим. Когда в апреле 1329 года император должен был вернуться в Германию, началось его падение. Покинутый своим покровителем и неспособный ответить на все более настойчивую кампанию Иоанна XXII против него, Николай V не смог сделать ничего другого, кроме как из Пизы, где находился, начать переговоры о капитуляции. Он отрекся перед архиепископом, затем отправился в Авиньон, куда прибыл 24 августа. Здесь он второй раз отрекся уже перед папой, который заточил его в своем дворце до тех пор, пока четыре года спустя бывший монах Санта-Мария-ин-Арачели не умер.
Как и от прочих антипап, считающихся незначительными, от Николая V остались только те сведения, которые удалось спасти от разрушительного воздействия времени и damnatio memoriae, уготованного ему римлянами, которые очень скоро перевернули эту страницу. Не стоит забывать и о предвзятости источников, первым из которых был только что процитированный Виллани. В результате от деятельности Пьетро Райнальдуччи в роли понтифика остался только один реестр, хранящийся в Ватиканском апостольском архиве, свидетельствующий о его желании создать курию и подойти серьезно к той высочайшей миссии, к которой его неожиданным образом призвали стечения исторических обстоятельств.
Мы не можем знать, каким был бы Рим XIV века, если бы папа, его властитель и правитель, не собрал бы все свои вещи, чтобы переехать в Авиньон, увезя с собой Священную коллегию, куриальные службы, служащих, свиту, прислугу, купцов и прочих, по разным причинам приближенных к его двору. Зато известны негативные последствия его отсутствия в столице христианства. Хотя к середине века все еще «сиротский» Рим пережил период легкого экономического подъема и институционального и политического обновления, тот период действительно был очень коротким и оказался прерван практически в самом начале смертельным ударом, нанесенным в 1378 году pestiferum schisma[339], который на 40 лет разделил церковь на два, а затем на три различных папских подчинения.
В начале века Рим был весьма обширным. Однако из его 1500 гектаров, ограниченных стеной Аврелиана и стенами, построенными в X веке, чтобы защищать Ватикан от сарацинов, более двух третей были необитаемыми. Большинство из его 30 000–40 000 жителей селились в районах близ реки: в Кампо-Марцио, Борго Леонино, Трастевере. Внутренняя панорама состояла из микродеревень, пристроенных к какой-либо церкви и разделенных виноградниками, невозделанными полями и, естественно, протяженными руинами[340]. Дорог, которые достойны этого названия, было немного, и они были очень широкими, чтобы перегонять стада и табуны, которые в основном паслись на той территории, которую мы сейчас называем императорскими форумами, а тогда уже много веков неслучайно называли Кампо Ваччино[341].
В отличие от других городов, в Риме не было центра. Капитолийский холм, символическое место власти, приобретает форму и заметность только во время политически важных моментов, например во время противостояния с другим полюсом римской власти — папством. Последнее, в свою очередь, не обладало установленной резиденцией. В XIII веке больше, чем в прошлом, папы уделяли внимание и время своему дворцу при базилике Святого Петра, что, естественно, шло в ущерб Латерану. Так поступал Иннокентий III и особенно Николай III (из рода Орсини, имевших старинные владения в районе Ватикана и контролировавших замок Святого Ангела)[342], в то время как Бонифаций VIII в 1300 году ограничил места, где можно было воспользоваться индульгенциями по случаю первого Святого года в истории, базиликами Святого Петра и Святого Павла за городскими стенами, исключив из этого списка базилику Святого Иоанна.
Более того, Римский собор всегда находился в периферийном и изолированном квартале. Он был связан с Колизеем и Капитолийским холмом, а значит, и с остальной частью города, через виа Маджоре и оттуда по так называемой виа Папалис (что более-менее соответствует современному корсо Витторио Эммануэле II, включая также Торре-Арджентина до пьяцца Венециа), по мосту через Тибр к замку Святого Ангела. С некоторыми расхождениями это традиционный путь процессии, которая знаменует владение городом после коронации папы в базилике Святого Петра.
Когда в 1304 году Бенедикт XI переместил свою резиденцию в Перуджу, никто не удивился и не увидел причин для беспокойства. Римляне к этому привыкли. В течение всего XIII века папы находились вне города почти 60 лет[343]: странствия двора, вызванные не только политическими и институциональными причинами, но и связанные с безопасностью или здоровьем понтифика, были типичным явлением для того времени. Даже избрание папы, проходящее вне Рима, давно уже было делом естественным, а не чем-то неслыханным. И когда умер Бенедикт XI, многострадальный конклав избрал в Перудже Климента V, архиепископа Бордо, пожелавшего и добившегося коронации в Лионе, никто этому снова не удивился. Рано или поздно и Климент вошел бы в Рим, как и его предшественники. Он тоже двинулся бы с помпезной процессией по виа Папалис и виа Маджоре, достиг бы своего дворца в Латеране и, по традиции, принял бы город в свое владение. Не было причин думать, что он не должен этого совершить, как и остальные его предшественники.
Вполне вероятно, что, как и римляне, сам Климент не считал свой переезд в Авиньон окончательным. До момента его избрания в 1305 году и потом еще несколько лет спустя Рим переживал период если не процветания, то точно определенного экономического и социального развития, которому был обязан «длинной волне» того, во что превратилось папство. В последние десятилетия XIII века папство стало огромным бюрократическим аппаратом, состоящим из не менее чем тысячи «индивидуальных потребителей», гарантировавших со своим окружением достаточный уровень спроса на товары и услуги, чтобы предоставить работу целой категории ремесленников и торговцев. Подобный механизм распределения дохода, с одной стороны, затронул даже самые малоимущие классы, с другой — продемонстрировал свою уязвимость, потому что полностью зависел от института, внешнего по отношению к производственным силам города, а именно — от папства. Когда папа исчез со сцены, помимо ряда других последствий на экономическом и социальном плане (о которых будет сказано ниже), по законам человеческого сосуществования, которые можно охарактеризовать как неизменные, в оставшуюся незащищенной властную нишу немедленно и без особых затруднений проникла хищная сила — аристократия[344]. И для Рима наступил самый темный час.
Орсини, Савелли, Колонна, Аннибальди, Конти. Феодальная знать, олицетворяемая этими семьями, очень отличалась от тех, кого мы встречали в X–XI веках. В этом случае речь шла о кланах, владевших обширнейшими землями в сельской местности Рима и Лацио, привыкших без ограничений хозяйничать в самом городе и его окрестностях, обладающих вооруженными силами, способными контролировать территории методами, которые в нашем сознании неизбежно вызывают слово «мафия». Шла ли речь об ограблении неаполитанского корабля, пришвартованного в Остии, или о нападении на торговый караван, или о стычке между бандами из сотни вооруженных людей с каждой стороны, или о захвате района с применением военной силы — повседневная жизнь в первые десятилетия XIV века была отмечена насилием и безнаказанностью. Осуществление правосудия оставалось призрачным. Им должны были заниматься предназначенные для этого структуры коммунального управления, которые даже существовали и действовали. Но, как отмечает Жан-Клод Мэр Вигёр, специалист по истории Рима в Средние века, возможно, носители столь влиятельных фамилий решили сохранить коммуну именно потому, что были в состоянии контролировать (что неудивительно) представителей соответствующих районов[345]. Впрочем, согласно подсчетам Сандро Кароччи, в 1230–1347 годах пять вышеупомянутых семей занимали 134 из 168 высших позиций в капитолийском управлении[346]– бесспорная гегемония.
Издалека папа не выглядел совсем уж равнодушным к тому, что происходит в его городе. Общепринятое мнение, что «авиньонские» понтифики упрямо противились предложению вернуться в Рим, весьма преувеличено. Однако верно то, что в течение долгого времени их обещания оставались пустым звуком. А за время ожидания город нищал: лавки закрывались, торговцы и банкиры, по соображениям безопасности, уезжали в менее рискованные и более прибыльные места. В сельской местности всевластие аристократов препятствовало вложениям и блокировало любую возможность улучшения обработки земли. Кроме того, мы говорим о сословии, в целях которого было сохранить status quo, у которого, если использовать слова Мэр Вигёра, «никогда не было интереса к торговой и финансовой деятельности и которое извлекало основные ресурсы из своих аристократических владений»[347].
Многие церкви находились в плачевном состоянии. Из 300 сооружений, построенных в городе, не менее 50 были заброшены или разрушились. Квартал Латерана, уже обезлюдевший с начала века, пережил катастрофу в 1308 году, когда разбушевавшийся пожар уничтожил церковь Святого Иоанна, оставив ее без крыши на десятилетия. Иоанн XXII отправил деньги и ходатайствовал властям, чтобы на восстановление были приняты хоть какие-нибудь меры. Но это было скорее похоже на excusatio non petita[348], учитывая, что, если бы епископ присутствовал на своем месте, подобное бедствие вряд ли бы произошло. С базиликой Святого Петра дела также обстояли не лучшим образом: колокольню облюбовали дикие животные, а ее знаменитые огороды превратились в непроходимые заросли ежевики.
Однако и это еще не все. В 1349 году разрушительное землетрясение серьезно повредило базилику Святого Павла за городскими стенами и базилику Святых Апостолов, Колизей, театр Марцелла и многие частные дома. Башня Конти разрушилась до основания. Уже испытавшее на себе последствия Черной смерти, население Рима сократилось еще больше, достигнув 20 000 или менее. Это были годы Кола ди Риенцо[349]. После десятилетий, когда аристократы пользовались поддержкой Авиньона, в том числе благодаря влиятельным связям в Священной коллегии, в 40-е годы ситуация начала меняться. В 1342 году делегации под руководством Колы, скромного капитолийского нотариуса, удалось донести до Климента VI недовольство римлян аристократами. Папа был впечатлен, однако ничего не предпринял. Кола же, вернувшись в Рим, воспользовался популярностью, которую ему принесли авиньонские переговоры. Обращаясь к толпе, он обличал падение нравов. Для неграмотных он расписал городские стены изображениями герцогов в виде изголодавшихся волков. В 1347 году он сумел обрести полноту власти в качестве трибуна и установил режим, который, вероятно, сегодня мы бы назвали популистским. Его великолепные процессии и публичные церемонии по любому подходящему поводу были тщательно продуманы, чтобы потрясти воображение народа, как должна была потрясти воображение и казнь герцога, виновного в грабежах: тот был повешен перед окнами собственного дома. Все должны были понимать, что атмосфера в Риме поменялась, но это продолжалось не более полугода. Когда Кола принялся воплощать безумные проекты возвращения к Римской империи, у него оставалось все меньше сторонников. Купцы, мелкопоместные владельцы, горожане, замученные всевластием аристократии, — те, кто поддержал его на первых порах, — начали отдаляться.
По мнению историков, падение Колы ди Риенцо (семь лет спустя он снова неудачно попытался вернуть себе власть) было вызвано больше его личной нестабильностью, чем слабостью новаторского стремления, которое ему трудно было сдержать. В 1358 году зарождение «Счастливого общества арбалетчиков и павезати[350]» сыграло решающую роль в постепенном возвращении Рима к утраченному статусу. Этот народный режим ознаменовал окончание гегемонии аристократов над городом. Новое положение вещей восстановило производительные силы города, вновь подняв уровень обмена, предлагая новые возможности вложений средств, особенно в сельской местности. Благодаря перераспределению богатств, которого не было уже много лет, городская экономика начала оживать. Конечно, это не означало внезапного уничтожения власти крупных знатных семейств и их возможности оказывать политическое влияние. Но подрезать им крылья могла единственная сила, у которой были инструменты, энергия и достаточная для этого власть, — папство.
Операция обуздания аристократов была горячо поддержана кардиналом Хилем де Альборносом, прагматичным и благоразумным политиком, отправленным Иннокентием VI в 1353 году навести порядок на территориях церкви. Решив поддержать народ и мелких городских дворян против крупных знатных родов, Альборнос способствовал изменению рычагов римской власти и новой институциональной структуре коммуны. Создав систему крепостей, которые и сегодня украшают пейзажи Центральной Италии, он внес решительный вклад в обеспечение безопасности владений святого Петра и обеспечил эффективный контроль над принадлежащими понтифику землями. Альборнос благоразумно держался подальше от Рима, но его действия создали условия для возвращения папы в свой город. Именно возвращения папы десятилетиями настойчиво требовал народ, и оно окончательно и бесповоротно произошло 17 января 1377 года.
Различные источники позволяют предполагать: Григорий XI раскаивался в том, что вернул курию на берега Тибра. За 10 лет до него, в 1367 году, движимый благими намерениями Урбан V покинул Францию, но меньше чем через три года вернулся назад разочарованный и испуганный. Григорию понадобилось чуть меньше года, чтобы прийти к такому же заключению. Булла, выпущенная им 19 марта 1378 года, оставляет в том мало сомнений.
Находясь в Риме и чувствуя приближение смерти, папа опасался, что «неизбежные войны» могут привести к тому, что Святой Престол будет длительное время пустовать, что приведет к неизбежным «опасностям и серьезному ущербу» для Церкви Божьей[351]. Не вдаваясь в подробности, то был ясный намек на возможные народные волнения, препятствующие очередному переезду за Альпы. Римляне бы сделали все возможное, чтобы избежать этого, и Григорий это хорошо понимал. Поэтому была необходима коллегия выборщиков, которая была бы в состоянии быстро собраться в безопасных условиях и как можно скорее принять решение. Но для этого было нужно нарушить не одну норму предыдущих декретов об избрании.
В булле говорилось следующее: конклав может быть созван сразу, не дожидаясь канонических дней, чтобы почтить память умершего папы; не дожидаясь отсутствующих, он может собраться в Риме или другом месте, может прерваться и собраться вновь в любом месте, которое кардиналы-выборщики сочтут подходящим. Но, прежде всего, разрешается избрать будущего понтифика простым большинством. Последнее стало эпохальным новшеством, учитывая, какую важность всегда придавали концепции единогласия, даже когда булла 1179 года Александра III толковала это как «две трети присутствующих».
Подобные положения, уточнял Григорий XI, должны действовать «на сей раз» и «до конца августа», не позднее. Затем возвращали свою силу предыдущие нормы. Почему? Очевидно, потому что в сентябре папа рассчитывал, если будет еще жив, оказаться в безопасности в Авиньоне.
В тот момент появляется сильное искушение недооценить очередного французского папу, сбежавшего из своей родной епархии, а значит, от своей ответственности. И действительно, долгое время историки рисовали портрет Пьера Роже де Бофора, Григория XI, как слабого и бесхарактерного человека, вернувшегося в Рим только по принуждению столь сильной личности, как Екатерина Сиенская[352], которая оказывала на него давление, как Бригитта Шведская на Урбана V[353]. Но дела обстояли по-другому. Именно содержание буллы от 19 марта подчеркивает искреннюю заботу папы Григория XI о благе церкви, которая, как ему виделось, была в опасности, поэтому, будучи знатоком канонического права, он считал себя обязанным срочно вмешаться, даже нарушая действующие нормы. И, хотя Григорий XI проявил особую предусмотрительность, спустя восемь дней после 19 марта он умер, а вместе с ним исчезла и булла, словно растворившись в одном из многочисленных ящиков курии. Возможно, ее спрятал камерленго[354] Пьер де Кро, двоюродный брат папы. Почему он это сделал? Сложно сказать[355]. Но факт в том, что, не зная о ее существовании, кардиналы, которые находились в Риме в тот момент, придерживались старых правил.
И город погрузился в хаос.
Конклав 7 апреля 1378 года, избравший Урбана VI, — возможно, самый задокументированный конклав за всю историю церкви. Причина этого драматично проста.
Через пять месяцев после восшествия Урбана на престол Петра, 20 сентября того же года, те же самые кардиналы, которые поддержали избрание нового папы, избрали другого — Климента VII. Так началось то, что в исторических книгах называется Великим западным расколом (чтобы отличать его от Восточного 1054 года), или просто Великой схизмой. Весь христианский мир погрузился в хаос, разобщение и насилие, не виданные доселе, что в определенный момент подтолкнуло отдельных государей начать настоящие судебные разбирательства, чтобы решить вопрос, какой из пап законный. Десятки свидетелей, участвовавших в событиях 1378 года, выстраивались в очередь, чтобы рассказать свою версию правды[356]. Их слова, однако, не влияли на решения правителей, предпочитавших одного или другого понтифика, исходя исключительно из политических мотивов. Однако, дойдя до нас, эти свидетельства позволяют нам пережить изнутри те драматичные недели, которые вполне могли бы стать увлекательнейшим готическим романом, где интриги, насилие и жажда власти смешивались с проявлениями искренней набожности и трогательной заботы о церкви. Но установить с абсолютной и неопровержимой точностью, кто был прав, а кто нет, — объективно сложная задача. Однако миссия историка состоит в том, чтобы попытаться восстановить события, как они происходили и как их воспринимали участники, как осознавали реальность и с какой целью совершали шаги, каждый своим способом довершая общую картину. Попробуем углубиться в события нескольких дней сразу после смерти папы Григория XI и проследить факты, которые возможно установить в свете источников, имеющихся в нашем распоряжении[357].
После смерти Григория XI сразу же проявилось беспокойство римлян. Постоянные назойливые визиты глав городского ополчения, бандерези, и прочих сановников с Капитолийского холма в жилища наиболее влиятельных кардиналов показали, что следует ожидать трудных дней. Они представляли свои доводы, особенно перед французскими кардиналами: что коммуна обеспечит общественный порядок, но было бы лучше лишить народ беспокойства, так как еще со времен последнего конклава в Риме народ ожидал видеть на папском престоле «римлянина или хотя бы итальянца». В общем, папу, который не вернется в Авиньон.
Несколько дней спустя то же самое послание донесли до Священной коллегии, собравшейся спустя девять дней после смерти Григория XI в церкви Санта-Мария-Нуова (сегодня Санта-Франческа-Романа на Римском форуме, где Григорий XI похоронен). На этот раз, возможно решив, что конклав уже начался, некоторые главы городского управления напрямую доложили о настроении народа. Условия были суровыми, практически угрожающими. Кардиналы отреагировали негативно: на карту была поставлена их свобода. Начались препирательства. Не праздным вопросом была охрана конклава: будут ли это доверенные лица Священной коллегии или люди, выбранные римлянами? Было ясно, что не следовало рекрутировать желающих среди представителей аристократии, подозреваемых в связях с французскими кардиналами, которые из-за этого были вынуждены покинуть город и не возвращаться без разрешения Капитолийского холма. Все встало с ног на голову. То, что раньше казалось средством охраны свободы выборщиков (удаление аристократии от конклава), теперь могло быть воспринято в противоположном смысле. Поэтому коммуна торжественно поклялась, что малейшая форма любого насилия против кардиналов или их сторонников будет строго наказываться.
Мрачные шествия палачей в масках, вооруженных топорами и другими орудиями, проходившие в определенные часы по городским кварталам, не помогли избежать дерзких и тяжких угроз со стороны народа любому высокопоставленному прелату, подвернувшемуся под руку, особенно французскому. Кровопролития, однако, удалось избежать.
В такой атмосфере после полудня 7 апреля в папской резиденции в Ватикане собрался конклав. Площадь снаружи была наполнена римлянами. Сколько их было? Так же, как и на политических митингах наших дней. Оценки разнятся, в зависимости от того, кто их производит. Чтобы подчеркнуть угрозу, исходившую от народа, некоторые свидетели указывали цифру в 30 000, что, однако, превышает население города на тот момент. Гораздо реалистичнее считать, что пришло около тысячи римлян — что тоже немало, хотя бы потому, что толпа была довольно угрожающей. Тем не менее народ был менее грозным, чем можно было подумать: многие явились, чтобы поучаствовать в зрелище, которого никогда в своей жизни не видели, и оно обещало не разочаровать их ожидания. Кардиналы и их конклависты, в чьи обязанности входила помощь в дни затворничества, рассказывали о бдении, полном волнения. Но так обстояло дело не для всех. Если кто-то решил написать завещание, то кто-то, как кардинал Роберт, граф Женевский, выходил на площадь в доспехах, скрытых под белым одеянием. Были и те, кто поверил полученным заверениям и, в свою очередь, успокаивал соратников и слуг. В общем, тем или иным образом, но до вечера Священная коллегия находится внутри дворца. Снаружи народ продолжал шуметь и повторял, как рефрен, требование, чтобы преемник Григория XI был «римлянином или хотя бы итальянцем». Последние переговоры с бандерези, поставленными в охрану конклава, не успокоили кардиналов.
Но еще до того, как римляне начали оказывать давление, отношения между 16 выборщиками неконтролируемо и глубоко разладились — выступили внутренние противоречия. Авиньонское папство, продлившееся 70 лет, передало значительную часть власти прелатам из французского региона Лимузен. Из последних четырех пап оттуда родом были трое. Властные круги Лимузена, которых ненавидели и боялись, могли рассчитывать на семь голосов: мало, чтобы избрать нового папу, но достаточно, чтобы заблокировать нежелательную кандидатуру. Вторая группа состояла из других трех французов, а также Роберта Женевского, близкого родственника короля Франции Карла V, и Педро де Лу́на, арагонца, честнейшего и уважаемого знатока канонического права. Третья группа — четверо итальянцев: два римлянина, один флорентиец и один миланец. И неизвестно, не надеялся ли один из них воспользоваться ситуацией, чтобы занять столь высокий пост.
В итоге повысит свой статус итальянец, но не из тех, кого мы перечислили. Более того, он даже не входил в Священную коллегию (так произойдет в последний раз в истории церкви). Это был опытный юрист, неаполитанец по происхождению, архиепископ Бари Бартоломео Приньяно, долгое время служивший первым помощником кардинала-вице-канцлера курии в Авиньоне и потому хорошо известный своим выборщикам, с некоторыми из которых он находился в дружеских связях. Приньяно — типичный компромиссный выбор. Предполагалось, что он не вызовет недовольства не только римлян, но и тех, кто его избрал на столь высокий пост. Его конклав — почти плебисцит: 15 голосов из 16. Единственный голос против принадлежал римлянину Джакомо Орсини (который позже признался, что питал к кандидату застарелую ненависть).
Голосование, избравшее Приньяно в качестве преемника Григория XI, произошло утром 8 апреля. Снаружи безостановочно продолжались крики, но народу ничего нельзя было объявить до тех пор, пока не призвали избранного, которого, очевидно, не было во дворце. Также было необходимо получить согласие от выбранного кандидата — процедура, которой нельзя избежать, и дождаться, чтобы он сообщил, какое имя хочет принять. В общем, требовалось время. В царящей суматохе кардиналы пытались успокоить тех, кто снаружи, с помощью специальных глазков для связи с внешним миром. В обед, когда обстановка немного стабилизировалась, а головы прояснились, голосование повторилось. Последовала новая встреча с народом Рима, который продолжал бушевать. Более того, теперь столпившаяся народная масса заявила, что на Святом Престоле хочет видеть только римлянина. Народ понял, что выбор уже сделан, однако не доверял ему. Отчасти это было связано с тем, что во время хаоса распространились слухи, что вместо архиепископа Бари избрали лимузенского прелата Жана де Бара. Началась атака на конклав.
По мере развития событий у кого-то из кардиналов возникла идея, которую едва ли можно назвать удачной. В учебниках по истории церкви, даже тех, что содержат скудную информацию, она известна не иначе как «поездка задом наперед антипапы Бурдена». Это была сцена фальшивой интронизации кардинала Франческо Тебальдески, архипресвитера базилики Святого Петра и римлянина старинного рода, которого вознесли на трон, одели в папские облачения и представили народу как нового папу. Прошла пара часов, прежде чем бедняге, старому, страдающему подагрой и неспособному противостоять этому фарсу, удалось убедить римлян, пришедших воздать ему должное (среди которых находился и его племянник, не желающий отказаться от такой удачи), что это просто спектакль и что избран не он, а архиепископ Бари.
К концу дня, когда народ, абсолютный хозяин ситуации, грабил папскую резиденцию, бо́льшая часть кардиналов уже покинула дворец. Некоторые пытались спастись в собственных жилищах, французы укрылись в замке Святого Ангела; другим удалось тайно покинуть город.
На следующее утро Ватиканский дворец напоминал поле после битвы. На этот раз сам Приньяно с удивительным спокойствием убедил 12 кардиналов вернуться группами по несколько человек и попросил вновь собраться в конклав и подтвердить вчерашнее избрание. В третий раз выборщики утвердили его кандидатуру. Урбан VI, как будут его называть, наконец был возведен на престол. Теперь можно было объявить: у церкви появился новый понтифик. 18 апреля, в Пасхальное воскресенье, состоялась его интронизация.
Однако оказалось достаточно нескольких дней, чтобы кардиналы поняли, что просчитались. Урбан VI был не тем человеком, которого, как им казалось, они избрали.