XII век начался с двух антипап, которые, если смотреть только на их личную историю, могут показаться незначительными.
Первый, Теодорих, был избран сразу же после смерти Климента III, ночью и тайно, в период кратковременного отсутствия Пасхалия II в Риме. Стремясь поскорее попасть к императору и оказаться под его защитой, он вскоре покинул город, но по дороге был схвачен, отправлен назад и по приказу Пасхалия отослан в монастырь Святой Троицы в Кава-де-Тиррени, где и окончил свои дни год спустя. Его понтификат длился не более трех месяцев. Хуже вышло с его преемником. Избранный в базилике Святых Апостолов через несколько дней после того, как поймали Теодориха, вероятнее всего в феврале 1101 года, Альберт сразу же был рукоположен и возведен на престол, поэтому, недолго думая, он отправился с процессией по улицам города. Чудовищная стычка со сторонниками папы, заседающего в Латеране, вынудила его укрыться в базилике Сан-Марчелло, в то время как его сторонников избили и раздели донага. Убедить оставшихся в живых поменять сторону было легко, как в случае Пасхалия, при наличии достаточной силы и большого количества денег. Так и произошло. Таким образом, приключения Альберта закончились еще до наступления ночи, его вынудили скакать привязанным к лошадиному хвосту, пародируя ту процессию, в которой за несколько часов до этого он должен был участвовать на глазах всего света. После его тоже сослали в монастырь, на этот раз в Аверсе, где он и умер, когда — неизвестно.
Незначительные личности и незначительные истории, как считалось ранее… Если бы не тот факт, что Альберт и Теодорих служили кардиналами-епископами, принявшими сан по воле Климента III, который таким образом включил их в узкий круг тех, кто был призван избирать преемника Петра[259]. Другими словами, впервые в истории папских расколов перед нами случай «подчинения» со стороны Альберта и Теодориха, хотя и эфемерного, поскольку противопоставлялось правящему понтифику. Две линии в церковной иерархии, претендующие на законность, противостоят друг другу и параллельно создают преемственность до тех пор, пока одна не возобладает над другой. Причину, по которой мы можем говорить в этом смысле о «вибертинском следовании» и не можем этого сделать ни для одного другого антипапы до них, естественно, стоит искать в декрете 1059 года, который установил четко определенный и ограниченный корпус выборщиков вместо общего и неопределенного «народ и духовенство Рима». Корпус выборщиков, как мы очень скоро увидим, своими колебаниями и сменами сторон понесет ответственность за расколы XII века.
На данный момент стоит подчеркнуть, что вибертинский раскол ознаменовал также первый качественный скачок в развитии роли кардиналов-пресвитеров и диаконов относительно епископов, поставленных на высшую ступень декретом об избрании папы. Неслучайно среди носителей кардинальского пурпура, покинувших Григория VII, чтобы перейти на сторону Климента III, большинство, очевидно недовольное отношением к ним, принадлежало к более низким классам. Но, как утверждает Клаудия Зей в своем фундаментальном труде о кардиналах в XI–XII веках, со времен Пасхалия II разница между различными группами кардиналов начинает стираться[260]. Таким образом, должности и миссии становятся все менее исключительной прерогативой кардиналов-епископов. Выражение fratrorum nostrorum consilio[261], встречающееся в папских документах, особенно с середины столетия, включает в себя всех кардиналов без различия. Со временем падет и последнее препятствие на пути к окончательному и полному уравниванию трех орденов: право избирать понтифика. Но падет оно не раньше, чем произойдут другие бесчинства, другие разделения, другие расколы.
Трудно, когда видишь перед собой таких персонажей, как Теодорих, Альберт и прочие, которые мгновенно и жестоко поплатились за свои деяния, устоять перед искушением морализаторства и с высот завоеваний нашей цивилизации, заклеймив варварскими подобные практики, не считать самих жертв злосчастными беднягами. Они вызывают жалость, но чаще всего их считают марионетками, которые в своей жизни смогли добиться только погубившего их финала.
Мы рассмотрели примеры Теодориха и Альберта. Но это также верно и для их преемников: Манджинульфо, о котором скоро поговорим, и особенно Бурдена. Их появление на сцене состоялось по гораздо менее банальным причинам, чем можно подумать на первый взгляд.
О Манджинульфо известно мало. Ученый и уважаемый человек церкви, архипресвитер церкви Сант-Анджело-ин-Пескерия, появлялся около 1105 года на некоторых самосозванных оппозицией Пасхалию II соборах в Риме. Среди присутствующих были некоторые епископы и даже несколько кардиналов. Многие в свое время поддержали Григория VII и с трудом переносили симоническую склонность действующего понтифика к некоторым семьям. Речь шла о семье Пьерлеони, а также о семье Колонна, которые впервые здесь упоминаются с именем некого Пьетро (вероятно, сына Грациано Тускулумского и племянника последнего папы из этого рода, Бенедикта IX)[262].
«Римские анналы» перечисляют те семьи, которые были заинтересованы в свержении Пасхалия II. Ошибочно было приписывать им различные стратегии и цели, кроме простого удержания власти. События происходили в декорациях бурлящего Рима, где расстановки, соотношения сил, интересов, кто против кого — все было очень изменчивым. Хваленые реформы оказались чем-то эфемерным. Единственное, что точно известно: во время одного из этих собраний Маджинульфо настолько привлек к себе внимание, что прельщенные его красноречием и культурой духовенство и народ решили провозгласить его папой. Это произошло в церкви Санта-Мария-делла-Ротонда (современный Пантеон). Ситуация сразу же накалилась. Избрание Маджинульфо подтолкнуло его сторонников просить помощи у императора. И неслучайно в качестве епископа Рима он избрал себе имя Сильвестр — имя папы, крестившего Константина.
Помощь императора прибыла с войсками маркиза Анконы Гварнерио. Пасхалий, вынужденный укрыться в базилике Святого Петра (или острове посреди Тибра — неясно), покинул Латеран, где, вероятно, 18 ноября 1105 года Маджинульфо был рукоположен как Сильвестр IV. Однако длился его понтификат недолго: ровно столько, насколько хватило денег, чтобы платить солдатам Гварнерио. Когда они покинули папу, Сильвестру не оставалось ничего, кроме как бежать сначала в Тиволи, а затем под защиту маркиза в Озимо, в Марке, где на пять лет его следы полностью затерялись. Он исчез.
Тем временем отношения между Пасхалием II и королем (теперь это Генрих V) переживали взлеты и падения. В одной из тех низших точек в первые месяцы 1111 года, когда провалилась попытка соглашения по спору об инвеституре, продолжавшемуся уже десятилетия, и имперская коронация была снова отложена, Генрих решил, что странный человек, который несколькими годами ранее был избран папой, может ему пригодиться. Мы не знаем практически ничего о том, как он собирался использовать Маджинульфо-Сильвестра IV, чтобы надавить на правящего понтифика. Однако известно, что после нескольких неприятных историй, во время которых Пасхалий II оказался в опасном положении во власти короля, был найден первый компромисс, хотя с ним яростно боролись епископы с обеих сторон. Также известно, что Генрих наконец добился своей заветной коронации и что сразу после этого, к середине апреля 1111 года, Сильвестр IV отрекся от папского престола и присягнул Пасхалию II, после чего спокойно вернулся в Озимо, где и провел время в безвестности, никем не тревожимый.
Случай Мориса Бурдена, то есть Григория VIII, упоминается в учебниках и конференциях по медиевистике как классический пример публичного унижения, нацеленного на высмеивание противника и дискредитации его образа в глазах потомков. Операция удалась идеально, именно с ней связана сегодня его известность. Однако о нем есть важная информация, позволяющая выявить общую линию в этих малых расколах. Итак, Морис по прозвищу Бурден. Кто он такой? И как ему удалось занять престол святого Петра?
Морис появился в Риме в 1114 году как архиепископ Браги в Галисии. В городе он оказался, чтобы добиться от Пасхалия II положительного решения в его споре с архиепископом Толедо. Кажется, оно было получено, и наш герой исчез. Источники молчат о нем, пока три года спустя он не появляется среди сопровождающих Генриха V. Как и почему Морис перешел на другую сторону баррикад, можно только предполагать. Но приезд короля в Италию напугал Пасхалия II, который, помня о своих неудачах с немцами в прошлом, бежал на юг страны. Генрих воспользовался этим. Оказавшись в Риме, он решил снова короноваться императором, но поскольку никто из присутствующих кардиналов короновать его не желал, то король обратился к самому высокопоставленному священнику в свите, Морису из Браги, который и короновал его 25 марта 1117 года. И Пасхалий II сразу же отлучил последнего от церкви.
Прошел еще год, прежде чем он был, очевидно по воле Генриха V, избран и рукоположен в папы. В январе 1118-го умер Пасхалий, но осталось слишком много нерешенных вопросов между папским престолом и империей. Прежде всего, спор об инвеституре. Однако, когда распространилось известие, что именно по этой причине Генрих готов снова отправиться в Рим, новый папа Геласий II, как и Пасхалий до него, бежал и скрылся в Гаэте. Вероятно, оттуда он обратился как раз к Морису, чтобы тот ходатайствовал перед королем о совместном поиске решения открытых вопросов. Однако миссия провалилась, в том числе потому, что Генрих предпринял внезапное решение, одно из тех, что помогают выйти из тупика: 10 марта 1118 года он посадил на Святой Престол Мориса, ставшего Григорием VIII.
Нестабильный понтификат нового папы продержался три года только благодаря серии случайностей, не связанных с реальным согласием противоборствующих сторон, которого добился Морис-Григорий VIII. После неудачной попытки отвоевать Рим, сорвавшейся скорее из-за предательства норманнов, чем из-за мощи его противников, Геласий отправился во Францию, в Клюни, где и умер в начале 1119 года. Его преемником стал Каликст II. И ситуация переменилась. Первым делом после рукоположения он возобновил отлучение от церкви Мориса-Григория VIII, которого насмешливые римляне уже окрестили «Бурден»[263] («Ослик»), а заодно отлучил и Генриха V. Затем Каликст заручился поддержкой многих немецких князей и епископов. Таким образом, он двинулся по направлению к Риму, куда торжественно вошел в июне 1120 года. Его соперник давно уже потерял поддержку империи и значительной части народа и духовенства Рима. В общем, Морис бежал. Осада Сутри, где он забаррикадировался, закончилась в апреле 1121 года, когда жители города выдали его Каликсту II. И для папы Бурдена настали тяжкие дни.
При стечении народа Рима его ввезли в город верхом на верблюде, но задом наперед[264]. Из одежды на нем была только окровавленная овечья шкура — страшная имитация папского облачения, а в руках хвост животного, как поводья. В таком виде его возили по центральным улицам Рима, а люди плевали ему вслед, кидали экскременты, выкрикивали оскорбления и наносили удары. Позже Мориса посадили в тюрьму (что в сложившихся обстоятельствах выглядело практически освобождением), а затем направили в классическое место заключения для мятежных прелатов — монастырь в Кава-де-Тиррени. Согласно некоторым источникам, оттуда его перевели в крепость Фумоне. Дата и место смерти Мориса до сих пор остаются загадкой.
Хотя у историй Маджинульфо и Мориса разные окончания, тем не менее есть нечто общее, что делает их своего рода показателем атмосферы и народных настроений в первые два десятилетия XII века. Речь идет о том социальном блоке, который сложился из римского плебса и римского клира. С одной стороны, народ и низшее духовенство относились с безразличием и отстраненностью к реформам и борьбе за инвеституру, с другой — продолжали чувствовать себя все более отдаленными от большой игры за папство. Там отныне играли роль только кардиналы святой Римской церкви, курия (термин, впервые появившийся при Урбане II) прочно удерживалась в их руках, а присутствие мирян в ней все более сводилось к минимуму.
В этом контексте будет уместно предположить, что как Маджинульфо, так и Морис стали козлами отпущения для неминуемого возмездия. Напомним, что Маджинульфо в момент своего избрания не был кардиналом, а только архипресвитером — нечто, похожее на нашего приходского священника, то есть представителем того самого, если можно так выразиться, церковного пролетариата, который после декрета 1059 года потерял всякую возможность влиять на выбор епископа. Морис не был римлянином, как Маджинульфо, но так же, как и он, не являлся кардиналом. Более того, он рассматривался как посторонний в среде папской аристократии, которая «определяла погоду» в Римской церкви. Оба они были избраны посредством процедуры, демонстративно игнорировавшей положения, установленные Николаем II. Маджинульфо даже вернул из небытия древний корпус выборщиков, состоящий из духовенства и народа. Избрание Мориса, которому способствовал лично Генрих V, напомнило ситуацию с Генрихом III в 1046 году, когда в Сутри были вызваны три папы-антагониста, а король обратился к римлянам и получил от них провозглашение своего кандидата. Генрих V пошел дальше, позвав самого Ирнерия, одного из отцов современного права, объяснить на собрании с другими юристами перед базиликой Святого Петра правовые основы решения противостоять действующему папе и приступить к избранию нового. Шоу оказалось успешным. Народ, довольный возвращением своей ведущей роли, убежденно аплодировал[265].
Провибертинское прошлое трех кардиналов, которые поддержали Мориса-Григория VIII, совсем не удивляет[266]. Мы знаем об этом благодаря письму Геласия II. Прежде всего стоит упомянуть Романа из Сан-Марчелло. Он был одним из тех, кто покинул Григория VII и перешел к Клименту III, после Климента III активно поддерживал антипапу Альберта (можем также предположить, что и Теодриха до него), затем того же Маджинульфо, чтобы в итоге причалить ко двору Мориса Бурдена. Зная, как все закончилось, мы могли бы сказать, что это была жизнь против течения. Но он наверняка был убежден, что против течения идут все остальные.
После смерти Каликста II, случившейся в Риме в декабре 1124 года, его преемнику досталась церковь хотя бы частично умиротворенная как во внутренних вопросах, так и в отношениях с империей.
В 1122 году так называемый Вормсский конкордат, наконец, завершил борьбу за инвеституру: папа свободно мог выбирать своих епископов, но взамен разрешал, чтобы мирская инвеститура, то есть наделение феодальными правами со стороны императора, предшествовала духовной, то есть наделению кольцом и посохом. На следующий год решение было ратифицировано вселенским собором, который вновь осудил симонию и николаизм, а также торжественно подтвердил принцип верховенства Петра. В общем, церковь переживала редкий момент спокойствия. Волнения продолжались только в тени Капитолийского холма.
Растущее политическое самосознание, чьи далекие предпосылки восходили ко второй половине XI века, в 30-х годах следующего столетия значительно продвинулось вперед. Для исследователей этот момент считается этапом «протокоммуны» Рима[267]. Ее главными действующими лицами были некоторые семьи, за действиями которых мы уже наблюдали во времена Григория VII. И теперь, в период, когда структуры городского управления развивались еще пока неравномерно, с перерывами, а папское управление все больше становилось делом, регулируемым на уровне кардиналов, эти благородные семейства желали сорвать большой куш — папство. Среди всех родов, делящих между собой сцену, выделялись Франджипани и Пьерлеони. Пожар разгорелся сразу же после смерти Каликста.
По предложению кардинала, близкого к Пьерлеони, был избран старец Теобальдо Буккапекки — выбор благоразумный. Хотя его позиции в курии были крепки, не похоже, что до тех пор Теобальдо блистал в каких бы то ни было значимых должностях. Но когда после избрания выборщики пели Te Deum, в капеллу Святого Панкратия рядом с Латераном, где они собрались, ворвалась вооруженная банда под предводительством Роберто Франджипани. Теобальдо Франджипани между тем был облачен в алую мантию, символ папского сана, и уже сообщил, что его будут звать Целестин II, однако он еще не был рукоположен в епископы Рима. Если говорить вкратце, его побили, требуя, чтобы он отступил. Так и произошло. Источники не сообщают нам о его судьбе, но точно известно, что через несколько дней, 21 декабря 1124 года, кардинал-епископ Остии Ламберто Сканнабекки, ставленник Франджипани, был единогласно избран папой под именем Гонорий II[268]. Даже Пьетро Пьерлеони, кардинал-пресвитер из церкви Санта-Мария-ин-Трастевере, выразил свое согласие: трудное согласие, в обмен на которое семья получила город Террачина[269]. Но настоящее столкновение просто отложили до поры до времени.
Историки до сих пор задают вопросы о природе и более глубоких причинах, лежащих в основе раскола, который возник в 1130 году в момент избрания преемника Гонория II. Идея разрыва между «старыми» григорианцами (Пьерлеони) и «новыми» (Франджипани), последние из которых были открыты для течений спиритуалистского толка, исходящих от недавно созданных монашеских орденов цистерцианцев и премонстрантов, принадлежит к уже устаревшим взглядам на тот исторический период. Недавние исследования гласят, что речь шла только о внутреннем «политическом» расколе в римском обществе. И этот раскол появился в большей степени в результате того, что события вышли из-под контроля, чем благодаря ясной воле действующих лиц[270].
Факты таковы: 12 февраля 1130 года, когда Гонорий уже умирал, вся коллегия кардиналов решила доверить ведение переговоров о преемнике восьми из них: двум епископам, трем пресвитерам и трем диаконам. На следующий день эти восемь человек разошлись во мнениях, в какой церкви следует собраться для избрания. В результате 14 февраля, после смерти Гонория, не дожидаясь трех дней с момента погребения, группа, верная Франджипани, собралась в монастыре церкви Святого Григория Великого на Целии и избрала Григорио Папарески, который принял имя Иннокентия II. Застигнутый врасплох, Пьетро Пьерлеони немедленно созвал своих сторонников в базилике Сан-Марко и был избран под именем Анаклет II. Кто из них был прав? Кто следовал каноническим правилам, а кто нет? В общем, кто настоящий папа?
Сегодня историки склонны оправдывать того, кого официальный список считает антипапой, то есть Анаклета. Если верно, что ни одно из двух избраний не соблюдало в точности декрет 1059 года, то нарушения, совершенные в случае Иннокентия, вероятно, были более серьезными. Прежде всего созвали только часть выборщиков, затем собрались до положенного времени. Наконец приступили к избранию тайно, не объявляя избранного для предусмотренного провозглашения народом и духовенством. Впрочем, и у Анаклета ситуация складывалась ненамного лучше. Он был избран вторым. И хотя на его стороне было больше выборщиков (13 кардиналов против 12, примкнувших к Иннокентию), но все же это не большинство кардиналов-епископов той самой melior et sanior pars[271] коллегии, которую «Книга понтификов» представляет как неопровержимое доказательство законности Иннокентия II[272].
Раскол, впервые за многие десятилетия не вовлекавший непосредственно императора, разделил христианский мир на восемь лет. Вынужденный бежать из-за враждебности народа и духовенства Рима, Иннокентий II смог превратить свой странствующий между севером Италии и Францией понтификат в своего рода постоянную избирательную кампанию[273]. Рядом с ним находился цистерцианский монах, обладающий глубокой политической проницательностью и невероятным красноречием, — Бернард Клервоский. Без него, конечно, было бы намного труднее привлечь на свою сторону королей Англии и Франции, преодолеть сопротивление императора Лотаря и провести эффективную «кампанию приобретения» среди наиболее значимых церковных деятелей, поддерживающих соперника. Старательно обходя тему «правильности/неправильности избрания», консультант Иннокентия решил дискредитировать Пьерлеони, ссылаясь на еврейское происхождение его семьи, таким образом представляя его как символ коррупции, дошедшей до самого сердца церкви. Красноречие и харизма Бернарда способствовали также поддержке со стороны черного духовенства — практически все монашеские ордена того времени сразу же оказали ее Иннокентию II. Однако Рим вместе с Южной Италией и некоторыми городами севера, в том числе Милан и Аквилея, оставались недоступными. Впрочем, Анаклет II тоже не сидел сложа руки.
Самым значительным политическим решением Анаклета, несомненно, остается смена курса в отношении норманнов. Это было не просто возобновление пламенного союза, столь желанного папой Григорием VII за 70 лет до этого, но также формальное и окончательное признание их владений, вследствие чего 27 сентября 1130 года Рожеру II, внуку Роберта Гвискара и первому из его династии, кто объединил под своей властью Южную Италию, был присвоен титул короля. Так родилось Королевство Сицилия, которое под различными именами участвовало в итальянской и европейской истории вплоть до середины XIX века.
Иннокентий II отреагировал настойчивыми просьбами к Лотарю отправиться в Италию, изгнать узурпатора и сокрушить его норманнских союзников. Эту операцию германский король решил провести в 1133 году, привлеченный идеей коронации: его и впрямь короновали в базилике Святого Иоанна в Латеране 4 июня того же года, в то время как Анаклет забаррикадировался в замке Святого Ангела, а народ постарался осложнить пребывание Иннокентия в городе. И действительно, тот так и не получил контроль над Римом. В течение нескольких недель после того, как Лотарь уехал подавлять восстание в своем королевстве, Иннокентий вернулся в лояльные к нему земли, освободив поле деятельности своему сопернику.
Глауко Мария Кантарелла с блестящей остротой охарактеризовал внезапную смерть Анаклета 25 января 1138 года: «Вот самая большая ошибка, которую он мог совершить»[274]. Раскол завершился со смертью одного из противников, но касательно 1130 года, при учете его длительности, важности действующих лиц, значимости и последствий их действий по управлению, неизбежно возникает вопрос: что бы стало с церковью, если бы это непредвиденное событие случилось позднее или первым умер бы Иннокентий? Само собой разумеется, вопрос риторический. Но он помогает погрузиться в hic et nunc[275] истории, избегая ментальных ловушек, которые неизбежно возникают, поскольку финал данного события уже известен[276]. И это тем более верно в данном случае, поскольку речь идет о двух похожих личностях, взращенных в рамках одной школы, одинаково пропитанных григорианскими принципами Dictatus papae и одинаково способных быть папами к моменту избрания. В общем, Иннокентий II и Анаклет II меж собой не отличались ничем, только тем фактом, что один из них, без сомнения, должен был стать антипапой.
Итак, Анаклет исчез, а Иннокентий предпринял жестокие репрессии против сторонников Анаклета, которые, вероятно по наущению Рожера II, попытались противопоставить ему жалкого Виктора IV, выбранного среди наиболее верных Пьерлеони кардиналов. Так продолжалось несколько недель. И, возможно, только призыв к милосердию со стороны Бернарда Клервоского помешал Иннокентию II применить против своего слабейшего противника те же меры, что в свое время применил Григорий VIII против Мориса Бурдена. С норманнами вышло по-другому. Безуспешно попытавшись победить военными средствами Рожера II, Иннокентий должен был признать права короля и его потомков над Сицилией и Южной Италией[277]. Несомненно, то была блестящая победа Анаклета II, несмотря на вопиющую «ошибку» преждевременной смерти.
Если извлекать уроки из раскола вокруг Анаклета, то вывод был бы таким: управлять вселенской церковью можно вдали от Вечного города и даже против его воли. Разве не правда, как прозорливо выразился Бернар Клервоский, что Иннокентий II, «изгнанный из города, был принят миром» (pulsus urbe, ab orbe suscipitur)? И разве благоприятный для него исход сражения с Анаклетом не показал снижающуюся важность владения Римом как фактора, узаконивающего понтификат?[278] Неслучайно именно в эти годы долгий процесс формирования городского самосознания, о котором мы несколько раз упоминали, породил автономную и завершенную структуру городского управления — с недвусмысленными антипапскими настроениями.
Происходило все достаточно быстро. Чередуя жажду мести с политикой примирения между соперничающими семьями, Иннокентий II скоро получил контроль над городом. Но огонь продолжал тлеть под пеплом — и вспыхнул вновь, когда римляне потребовали себе право получения налоговых поступлений с территории Тиволи — исторического соперника, уже униженного серией жестоких военных поражений. Иннокентий воспротивился. Также себя повел и его преемник Целестин II, который, будучи кардиналом, сражался на стороне тиволезцев. Все было напрасно. Римляне, в основном фамилии необязательно аристократического происхождения, но связанные с разными районами, на которые поделен город[279], возродили древний и престижный институт сената. И даже нашли для него место: на Капитолийском холме[280]. Оттуда они вершили правосудие, отправляли посольства, заключали контракты, обсуждали дела любого рода. Они назначили патрицием брата Анаклета II, Джордано Пьерлеони (против воли семьи), предоставив ему исключительные права и полномочия, которые до того времени принадлежали папскому управлению. После Целестина II папа Луций II также попытался противостоять тому, что считал неприемлемым отклонением от установленного порядка. Его гнев достиг такого уровня, что папа возглавил вооруженную вылазку против Капитолийского холма, но там его побили камнями, нанеся тяжелые раны, так что он был вынужден укрыться в монастыре. Вскоре после этого Луций скончался от полученных ран.
Приближался 1145 год. Новый понтифик, пизанец Евгений III, благоразумно решил принять рукоположение вдали от Рима, в Фарфе, а затем отправился в свою резиденцию в Витербо. Оттуда между стычками и предложениями мира он до конца года пришел к первому мирному соглашению с римлянами. Кажется, дела уладились. Но именно в этот момент в Вечный город прибыл Арнольд Брешианский — личность колоссального масштаба, проповедник, аскет, приверженец возвращения церкви к евангельской бедности. Его идеи нашли отклик как среди низших сословий, так и в среде сенаторов, что заставило папу передумать — в том числе потому, что стремления коммуны к автономии и призывы Арнольда к бедности привели к тому, что они потребовали у немецкого короля Конрада III взять Рим под свое покровительство и прибыть в город как можно скорее, чтобы стать коронованным императором при содействии возрожденного Senatus Populusque Romanus[281].
Однако этого не случилось. В 1149 году папа Евгений III и сенаторы фактически достигли соглашения о взаимной законности, по которому понтифик обязался ежегодно вносить в капитолийскую казну 500 золотых лир — цена (высочайшая) верности римлян своему епископу. Это также было началом трехстороннего взаимодействия папства, Римского сената и империи, которое, хотя переживет другие потрясения, продлится еще не менее двух столетий.
А что же Арнольд Брешианский? Покинутый римлянами, которые с таким энтузиазмом его встречали, он был повешен в 1155 году. Его прах развеяли над Тибром.
При понтификате англичанина Адриана IV временно решились неприятности с зарождающейся коммуной, однако возобновилось соперничество между папством и империей. На немецком троне восседал Фридрих I Барбаросса. Это был решительный государь, желавший возродить прошлое величие империи. Он считал имперскую власть происходящей прямо от Бога, а папу, который короновал императора, не более чем исполнителем, лишенным какой бы то ни было активной роли. Напряженность между императором и понтификом все росла. Не способствовала умиротворению и ярко выраженная пронорманнская политика Адриана, которую Фридрих воспринимал как личное оскорбление. В результате, когда через четыре года понтификата папа умер, в 1159 году коллегия кардиналов оказалась раздираема противоречиями и конфликтами. Найти Адриану IV преемника было трудным делом.
К 7 сентября не столько принадлежность к двум противоположным партиям — проимперской и пронорманнской (что до последнего времени считалось несколько упрощенным) — окончательно разделила выборщиков, собравшихся в базилике Святого Петра, сколько вопрос о том, какой стратегии стоит придерживаться, чтобы наиболее эффективно сохранить libertas Ecclesiae: соглашения с императором любой ценой или дистанцирования?[282] Три дня обсуждений показали невозможность компромисса. Но когда большинство кардиналов (количество собравшихся трудно установить) избрало бывшего канцлера, верного Адриану IV Орландо Бандинелли, он по необъяснимым причинам стал колебаться. Оттавиано ди Монтичелли, глава оппозиционной группы, воспользовался этим. Согласно красочному описанию в «Книге понтификов»[283], он сорвал красную мантию с плеч соперника и возложил на себя. Однако это вызвало лишь всеобщее веселье. Но дело было сделано: сторонники Монтичелли провозгласили его папой под именем Виктора IV. В этот момент оживился Бандинелли и провозгласил себя Александром III.
Определить точно законность того или другого папы — довольно сложная задача, поскольку нигде в декрете 1059 года не указано, что возложение пурпурной мантии на плечи избранного (так называемая церемония покрытия мантией) определяет правомерность избрания. И действительно, как отмечает Вернер Малечек, если сегодня Александр III считается папой, а Виктор IV антипапой, то он обязан этому, как в случае Иннокентия II и Анаклета II, скорее длительности своей жизни[284]. За долгие 22 года понтификата Орландо Бандинелли не выказал ни малейшего сомнения в собственной законности и пережил трех соперников, не говоря уже о незначительном четвертом и последнем, который был отправлен в ссылку в Кава-де-Тиррени.
С другой стороны, нельзя утверждать, как это делал Александр III в письмах о своем избрании, что избрание Виктора IV было результатом интриг со стороны Фридриха Барбароссы[285]. Вполне вероятно, что и самого императора застали врасплох. Но это не помешало ему сразу же ухватиться за возможность выступить в роли арбитра. На основании разнообразных прецедентов созыв собора позволил бы ему в действительности усилить свое влияние и придать весомость идее имперской власти, исходящей непосредственно от Бога и призываемой Богом в кризисный момент, чтобы навести порядок в христианском мире — порядок, перед которым должен склониться даже сам понтифик. В общем, император рисовался спасителем всего человечества, все должны были повиноваться ему[286].
Именно по этим вопросам Александр III уже конфликтовал с Фридрихом. Поэтому, когда его пригласили в Павию на собор, который должен был рассудить его спор с Виктором IV, папа Александр ответил гневным отказом. Не только ego vocare debeo, non vocari («я должен созывать, а не меня») было сказано в ответ епископам, которые вручили ему письмо с имперской печатью, но также и ego iudicare debeo, non iudicari («я должен судить, а не быть судимым»)[287]. Таково было открытое проявление враждебности. Узнав, что собор принял решение в пользу его соперника, 24 марта 1160 года Александр пошел в контратаку, отлучив Виктора IV и Фридриха I Барбароссу от церкви и освободив подданных императора от присяги верности.
Это было самым мощным оружием, которым Бандинелли располагал в тот момент. И оно возымело действие. Вскоре почти все королевства Европы, начиная с Франции и Англии, важнейшие итальянские города, такие как Милан, Венеция и Генуя, а также Сицилия и даже император Византии встали на его защиту. Остальное довершили многочисленные местные соборы, особенно во французских землях, часто под председательством самого папы. Со временем и монашеские ордена, за исключением Клюни, преодолели первоначальную заминку. Фридрих оказался в трудном положении, но у политики свои законы. Страх перед сближением между английским королевством и Священной Римской империей подтолкнул короля Франции Людовика VII разрушить в 1162 году «александрийский блок», уступив настояниям Барбароссы о встрече двух пап 29 августа в Сен-Жан-де-Лон в Бургундии. По соглашению тот, кто не явится, будет объявлен низложенным. Очевидно, Александр не явился. Но, когда казалось, что победил Виктор, французский король попросил отложить встречу. Тогда Фридрих решил отправить туда только своего представителя — архиепископа Кёльнского Райнальда фон Дасселя, который объяснил ошеломленному Людовику VII, что избрание епископа Рима в полномочиях только римского императора и никого более и что император оказал ему большую честь, позволив поучаствовать в этом споре. К тому же сейчас Фридрих постановил разрешить его окончательно, нападая на тех provinciarum reges[288], по отношению к которым он проявил большую милость, и они теперь требовали своего голоса при избрании епископа первого города империи[289]. Относительно имени римского епископа не осталось никаких сомнений — Виктор IV.
Однако последний умер 20 апреля 1164 года в Лукке. Не прошло и трех дней, как у антиалександрийской коалиции уже появился преемник. Скорость, с которой Райнальд фон Дассель организовал и успешно провел избрание Пасхалия III, в миру Гвидо из Кремы, одного из главных инициаторов избрания Виктора IV и большого сторонника проимперской линии, позволяет предположить, что операция была проведена если не по согласованию с императором, то хотя бы с непрямого одобрения Барбароссы. Помимо большого количества епископов из Ломбардии и Тосканы, в момент назначения Пасхалия в Лукке присутствовали также префект и различные представители римской знати. Но Рим постепенно менял свои настроения.
В начале раскола в 1159 году городской сенат почти по инерции следовал за казавшейся в тот момент естественной линией: верность империи и, соответственно, верность папе, которого империя признает. На соборе в Павии римское духовенство было представлено в полной силе. Но со временем подобный пыл начал угасать. Естественно, учитывая параллельное охлаждение внимания Фридриха к Вечному городу (хотя он все еще считался caput imperii[290]) в пользу других городов и народов Европы, пропаганда в пользу Виктора IV была не чем иным, кроме как пропагандой в пользу империи.
Сам Виктор после избрания не спешил завладеть Латераном, предпочитая следовать за своим господином в его путешествиях между севером Италии и Германией. В июне 1161 года, с помощью Франджипани и только на несколько месяцев, у Александра III даже получилось вернуться в Рим. Затем наступил 1164 год. Новый сенат принес папе Бандинелли большинство если не близких ему сторонников, то точно более холодных и враждебных по отношению к императору и его союзникам. В результате Фридрих вновь обратил на Рим внимание, которого римляне предпочли бы избежать. При содействии префекта города немцы осуществили настоящую карательную экспедицию и опустошили как сам Рим, так и его окрестности с единственной целью — вновь утвердить собственную власть и получить от мятежников клятву верности Пасхалию III, первому преемнику Виктора IV.
Для Александра III ситуация не улучшалась до ноября 1165 года, когда, прибыв из Франции морем, чтобы его не перехватили союзники Барбароссы, он смог войти в Рим под торжественные возгласы толпы. Однако император не сидел сложа руки. На следующий год он отправился в Италию, осадил Рим, разбил верные Александру войска и завоевал Ватикан. Используя метод кнута и пряника, он убедил римлян отказаться от своего папы и потребовать его низложения. Он пообещал, что и Пасхалий III сделает то же самое, что новый папа будет избран «свободно» и принесет мир и единство всем христианам, в то время как он, император, «больше никогда» не будет вмешиваться в избрание понтифика. Много лет спустя, на волне концилиаристских[291] теорий, нечто подобное будет задумано с целью вывести церковь из тупика Великой западной схизмы. Но в 1167 году в глазах юриста Орландо Бандинелли, полностью уверенного в собственной законности и воспитанного в рамках школы prima sedes a nemine iudicatur («никто не может судить папу»), это предложение отдавало кощунством. В результате, когда римская сторона поддалась на уговоры Фридриха, Александр III, согласно «Книге понтификов», внезапно «исчез»[292], уведя за собой мелкими группами своих кардиналов. А Фридриха, до тех пор хозяина положения, застал врасплох и обратил в бегство более невидимый враг — дизентерия. Завоевание Рима пришлось отложить.
Бурные взаимоотношения между Александром III и Фридрихом Барбароссой достигли поворотного момента в пользу папы 29 мая 1176 года. В этот день Лига из почти 30 коммун Северной Италии, которую он в действительности поддерживал[293], нанесла тяжелое поражение имперским войскам близ Леньяно. Пасхалий III к тому времени уже восемь лет как умер, его сменил слабый Каликст III, кардинал-епископ Альбано и аббат валломброзианского монастыря в Струме. Наступило время встречи папы и императора. Она прошла тайно в Апаньи в том же 1176 году. Через год они заключили Венецианский мир.
24 июля 1177 года. Столетие спустя Каноссы. Однако на сей раз не было никаких рубищ и босых ног на снегу. Жесты, совершенные Фридрихом, казались менее самоуничижительными, чем те, что в свое время совершил Генрих IV, но от того они не стали менее значимыми. На переполненной людьми площади Сан-Марко император пал ниц перед папой, поцеловал тому стопу и колено, поднялся, получил благословение и сопроводил папу внутрь базилики с палкой в руках, чтобы отгонять окружающих их мирян. Во время проповеди, по сообщениям летописи, Фридрих демонстративно обращал свое ухо к папе. Не потому что был глухим, а чтобы показать всему миру, что отныне он будет слушать только слова законного главы христианства, того, кто восседал перед ним на троне под именем Александр III.
Конечно, историки задаются вопросом относительно столь резкой смены политического курса со стороны Фридриха[294]. Он был вынужден это сделать? Вероятней всего, да, из-за развития событий. Прежде всего из-за Леньяно, а также из-за слабости личностей, которым доверился. В частности, речь идет о Каликсте III. Нельзя сказать, что послужные списет Виктора IV и Пасхалия III были намного лучше, чем у него. К моменту, когда стали папами, они могли похвастаться хорошим дипломатическим опытом (прежде всего благодаря миссиям в германские земли), но, насколько известно, они практически не обладали юридической подготовкой и были мало знакомы с механизмами работы курии. Александр III, наоборот, не только получил превосходное каноническое образование, позволившее ему защищать собственные права с удивительной действенностью и твердостью. Он также был опытным членом курии, чем воспользовался наилучшим образом, превратив канцелярию, которой руководил при Адриане IV, в беспрецедентный инструмент коммуникации и руководящий центр отношений с христианским миром во всей его полноте[295].
Таким образом, после 18 лет раскол был ликвидирован. Всеми покинутый, Каликст III довольно вяло пытался защищаться, сдавшись Александру III только в августе 1178 года. Его преемником стал Иннокентий III, Ланцо из Сеццы. Из того немногого, что нам о нем известно, следует, что замок, где он укрылся, принадлежал брату Виктора IV. Также мы знаем, что его приключения завершились, когда папа Александр решил приобрести указанный замок со всем его содержимым.
Самое ценное из упомянутого содержимого было отправлено в монастырь Кава-де-Тиррени, который к тому времени стал местом постоянного пребывания для мятежников близ папского престола. Место и время смерти Ланцо из Сеццы до сих пор остаются неизвестными.
Как и Иннокентий II прежде, Александр III созвал собор в Латеране в марте 1179 года, дабы отпраздновать новое единение церкви — и он стал блестящим успехом правящего папы. Принятые на столь масштабном собрании решения являлись очень значимыми. Первым из них стала конституция «Licet de vitanda»[296], о которой, вероятно, Александр уже давно размышлял; она предусматривала новые положения относительно папских выборов. И то, что для ее продвижения он выбрал не римский синод, как это всегда случалось в прошлом, а вселенский собор, подавало ясный сигнал о важности этой темы в его глазах.
Появились два нововведения. Первое предусматривало отмену различий между орденами кардиналов, следовательно, теперь кардиналы-пресвитеры и диаконы наравне с кардиналами-епископами могли участвовать в избрании преемника Петра. Второе: при отсутствии единогласия избранным считался кандидат, получивший две трети от голосов присутствующих. Уточнение «Римским понтификом считается тот, кто был избран и признан двумя третями» не только разрушало старый и двусмысленный принцип melior et sanior pars (лучшая и более здоровая часть), противопоставленной maior (большинство). Оно также определяло избрание как учредительный акт законности кандидата, который с того момента, не дожидаясь других ритуальных жестов, мог считаться облеченным plenitudo potestatis[297].
Различные историки полагают, что при выборе двух третей Александр III руководствовался уже проверенной избирательной системой, а также мнением некоторых юристов того времени, которые уравняли в правах концепцию unanimitas[298] с той, что мы сейчас называем квалифицированным большинством[299]. Тем не менее было бы упрощением приписывать исключительно Licet de vitanda почти 150-летнее спокойствие, наступившее со времени последнего соперника Александра III и просуществовавшее вплоть до антипапы Николая V, избранного в 1328 году.
Если учесть, что XIII век был наполнен множеством беспрецедентных конфликтов между папством и империей и что эти конфликты не только не завершились, но и приняли характер смертельного вызова, приведшего к распаду наиболее влиятельного немецкого дома того времени — Гогенштауфенов, кажется естественным уточнить, почему император никогда не обнажал столь часто используемое его предшественниками оружие. Императором был Фридрих II. Оружием — назначение благосклонного папы, даже если не совсем послушного и соответствующего интересам империи. И все-таки почему же Гогенштауфен никогда к нему не прибегал?
Восстановление истории, мягко выражаясь, бурных взаимоотношений между папством и Фридрихом II, который был императором с 1220 года до своей смерти в 1250 году, завело бы нас слишком далеко. Эта тема служила и продолжает служить предметом бесчисленных специализированных исследований, проходя красной нитью от первой до последней страницы каждой периодически штампуемой биографии так называемого Stupor mundi[300][301]. Ничего удивительного для того, кто был практически воспитан папой Иннокентием III — Лотарио, графом Сеньи, отлученным от церкви и низложенным двумя другими — Григорием IX и Иннокентием IV, конфликт с которыми приобрел апокалиптические черты, со временем ставшими общим местом, примером пределов, которых может достичь словесное насилие понтифика, отрекающегося и проклинающего возлюбленного сына церкви. Однако, несмотря на большое количество пролитых на эту тему чернил, кажется, что не хватает специального исследования, которое оттолкнулось бы от вышезаданного вопроса, повторенного здесь в обратном порядке: испытывал ли Фридрих II когда-нибудь искушение поставить своего человека на вершины христианства? Думал ли он когда-нибудь противопоставить своего папу правящему папе? Есть ли причина, почему он не сделал ни того ни другого?
В нашем исследовании невозможно сформулировать тезис, который учитывал бы все многочисленные действовавшие факторы и, следовательно, был бы исчерпывающим. В надежде, что вопрос снова будет поднят и глубоко изучен, как он того заслуживает, здесь мы можем только отметить некоторые предположения, начиная с определенных вех. Первая из которых — трансформация папства в конце XII — первой половине XIII веков.
Институционализацию и организацию папства в самую настоящую папскую монархию[302] можно распознать прежде всего по использованию некоей терминологии. Начиная с Иннокентия III, избранного в возрасте 38 лет в 1198 году, папа действительно стремительно возвысился. С одной стороны, для себя он создал могущественный титул verus imperator[303], превосходящий любую земную власть, уполномоченный и более того, морально обязующий при необходимости исправлять ratione peccati[304][305]. С другой — чтобы оправдать и обосновать это превосходство, папа повысил себя в должности от vicarius beati Petri[306] до vicarius Christi[307]: формулировка, уже использованная Бернардом Клервоским во времена Евгения III и которую Иннокентий силою ввел в документооборот канцелярии понтифика. Основным инструментом исполнения plenitudo potestatis[308] стали декреталии, папские послания особой важности, начальное ядро сборника нормативов, ставшие компасом и опорой для всех будущих действий папства как института. Неслучайно со времен Александра III кардиналами избирались наиболее перспективные ученые-юристы, этот факт имел существенное влияние в следующие годы.
XIII век стал известен как «век иерократии» (буквально «священного управления») — так окрестили его некоторые исследователи[309]. Достаточно проследить за эволюцией курии. Она, будучи уже значимым инструментом политико-дипломатической пропаганды в середине XII века, при Иннокентии III и его преемниках вплоть до Бонифация VIII, превратилась в кузницу нового церковного права, к которой можно было обращаться всякий раз, когда libertas[310] церкви оказывались под угрозой. Причиной и следствием того служило нахождение на престоле Петра изощренных, непримиримых знатоков канонического права, отлично разбиравшихся в противостояниях по правовым вопросам со светской властью, отождествляемой с императорской.
Власть императорская также претерпела немаловажную эволюцию. Основание в 1224 году Неапольского университета предоставило Фридриху II возможность обеспечить собственный двор служащими, специализирующимися на создании нормативного аппарата, способного регулировать каждый аспект жизни королевства в соответствии с имперскими директивами и в полной автономии от какой-либо другой власти. Как подчеркнул историк права Ортензио Дзеккино, именно этот момент станет основной областью конфликта между Фридрихом II и Григорием IX[311]. Тут один упрекал другого в претензиях на исключительное толкование естественно-божественного порядка и, следовательно, вмешательство в дела, не входящие в их компетенцию: папы — в имперские дела, императора — в дела церкви. Это не означает, что Фридрих II был тем светским правителем, если не совсем неверующим, каким его иногда анахронично (и структурно) изображают. Более того, опираясь на христианскую веру, которая сформировала из него человека, идеально созвучного своему времени, Гогенштауфен считал собственное право издавать законы происходящим непосредственно от Бога, без чьего-либо вмешательства. Подобные воззрения императора делали его в собственных глазах если не alter Christus[312], что выразилось в знаменитом письме, где он приравнял свой родной город Ези к Вифлеему[313], то хотя бы избранным, облеченным вселенской миссией, которую нельзя передать другим, миссией помогать церкви найти свой путь к подлинному, изначальному христианству, от которого ее отдалили ошибки настоящего времени и упорство папы, повторяющего их. Этим объясняется драматичный тон императора, почти призыв к крестовому походу, в котором он обращался к другим христианским государям, чтобы призвать их сплотиться против Григория IX, после того как тот второй раз отлучил Фридриха II от церкви[314].
Вполне возможно, именно осознание божественных полномочий, подкрепленных вескими аргументами, обеспеченных имперской канцелярией, способной соперничать с папскими знатоками канонического права, убедило Фридриха в его способностях быть, скажем так, самодовлеющим. Изощренная подготовка его юристов в сочетании со знаниями и беспримерным стилем «автора-призрака» калибра Пьетро делла Винья, по мнению историка Фульвио Делле Донне, в итоге придала Фридриху II «неоспоримое чувство самодостаточности» в его столкновении с папами. Будь то Григорий IX или его наследник Иннокентий IV, в этом состязании титанов императору не нужны были третьи лица; более того, они бы выглядели обычными статистами на фоне настоящих антагонистов.
Памфлет 1245 года, вызревший в окружении Иннокентия IV, излагал со всеми уместными риторическими приемами, согласно веяниям того времени, причины, по которым Фридрих II должен был быть низложен. После целого ряда других обвинений император описан как тот, кто «старался вознестись, подобно Люциферу, на небеса церкви, поднять свой трон выше звезд небесных», но, «как и Сатана, пал, словно молния, поверженный на землю», и так далее и тому подобное, вплоть до крещендо апокалиптических цитат и псевдопророческих отсылок в традиции Иоахима Флорского, в заключение чего Фридрих II описывается как prenuncius Antichristi, своего рода предвестник пришествия Антихриста. С подобной пышностью риторики и мудрости автор того же памфлета подтверждает также, что император «усердствовал, чтобы создать папу», а затем далее «захотел восседать на троне Божьем, когда намеревался создать верховного понтифика и подчинить папский престол своему господству». Многозначительные слова, которые, однако, не следует понимать буквально, как описание установленного факта, скорее — как изъявление страха, который, очевидно, в курии присутствовал в весьма значительной степени.
Почти наверняка памфлет ссылался на сложности в наследовании папского трона Григорием IX, а затем Целестином IV, пробывшим понтификом меньше трех недель, пока два кардинала были пленниками императора. Но речь шла об узниках, попавших к нему в руки почти случайно, когда они направлялись на собор, который в итоге отменился из-за смерти Григория IX. Их задержание больше всего навредило репутации самого Фридриха, который в итоге вынужден был отпустить хотя бы одного на время избрания нового папы. Единственным результатом всего этого сделалась задержка в избрании Иннокентия IV, который совершенно точно не был другом империи.
Однако нас интересует то, что, по всей вероятности, кто-то в курии действительно опасался, что может возникнуть новая схизма. Причины того, почему этого не произошло, стали предметом нашего небольшого исследования. Первой причиной, вероятно, можно назвать именно это чувство «самодостаточности», о котором мы уже говорили[315].
Другой момент, который следовало бы учитывать, кроется в тенденции, типичной для пап XIII века — происходило значительное сокращение количества кардиналов относительно прошлого века. Подобное развитие событий предоставило кардинальскому сословию большие полномочия, которые, как отметил Пьетро Силанос, «отразились также в стабильности, какую стремились обеспечить в момент избрания понтифика». Другими словами, «каждый голос был на счету». И подкупить или убедить его обладателя перейти на другую сторону стало намного более трудным занятием по сравнению с тем, когда выборщиков было больше и, кроме того, применялся принцип единогласия[316]. Не следует забывать, что правило двух третей, введенное в 1179 году Licet de vitanda, уже само по себе тормозило любую попытку внутреннего раскола в Священной коллегии и, следовательно, риск двойных выборов. И не только.
Фридрих II действовал в контексте прогрессивного и неудержимого утверждения права, канонического и гражданского, созданию которого способствовал именно он. Нарушить настолько четкую норму, как та, которая содержалась в Александрийской конституции, было бы не просто сложно. Историк папства Харальд Мюллер напоминает, что «в конце XII — начале XIII века в мире, где господствовала все более определенная концепция законности, обсуждать такие темы, как sanior pars или подобные им, было уже невозможно; если бы он это сделал, то Фридриха выбросило бы далеко за пределы правовой системы»[317]. Это и сама по себе серьезная проблема, но гораздо более важная для государя, который идеалу rex iustus[318], дорогого для традиции и политического богословия своего времени, предпочитал идеал rex legislator[319].
В этой связи в качестве следующего гипотетического ответа на вопрос, от которого мы отталкивались, Мюллер снова предлагает верно оценивать эффект, который на Фридриха II могло оказать воспоминание о катастрофе его деда по отцу Фридриха I Барбароссы. Венецианский мир 1177 года утвердил полный провал римской политики Барбароссы и продемонстрировал личное унижение императора перед понтификом: кошмар для человека, осознающего свою роль в мире и истории так, как Фридрих II. Но прежде всего Венецианский мир отразил силу папства, очевидно обладающего «антителами», способными эффективно защищать его от любого внешнего нападения. «Антитела» со временем стали только сильнее. Благодаря Licet de vitanda усилилась роль кардиналов и расширились их полномочия. Существовала защита на каноническом правовом уровне, позволившая осуществить иерократический поворот, о котором упоминалось выше. Агостино Паравичини Бальяни отмечает, что, кроме того, появились нищенствующие ордены, «настоящие многонациональные корпорации на службе у папства».
Не вдаваясь в сложное и очень интересное хитросплетение отношений между Фридрихом II и духовными течениями его времени[320], достаточно знать, что он пытался с некой пристрастностью угодить нищенствующим орденам, особенно францисканцам, и привлечь их к себе, создав некую собственную (мы уже упоминали) модель первозданной и подлинно евангельской церкви, которая не могла не понравиться Бедняку из Ассизи[321] и его последователям. В чем же он ошибся? В том, что был вторым.
Хотя он и действовал по-другому, папа гораздо быстрее признал ортодоксальность нищенствующих монахов и тем самым обеспечил себе верность францисканцев и доминиканцев[322]. С этого момента они превратились в настоящие военные машины пропаганды для распространения политических и религиозных идей Римской церкви. Чрезвычайно опасно было нажить себе врагов в их лице в свете возможного конфликта с понтификом. Их близость к народу, готовность к перемещениям и преодолению культурных и языковых барьеров в сочетании с ярко выраженной склонностью к миссионерству сделали из них настоящих законодателей мнений, непревзойденных во влиянии на настроения как среди самых низких сословий, так и среди самых высших. В 1240 году, после второго отлучения, Фридрих изгнал из королевства доминиканцев и францисканцев, чтобы избежать губительного влияния их проповедей. Но пред лицом столь грозного войска политику кнута время от времени нужно было чередовать с политикой пряника. Таким образом, ему удалось завоевать симпатии некоторых фракций, особенно верных брату Элии, одному из первых последователей Франциска Ассизского. Но этого было недостаточно, особенно потому, что Элия был больше заинтересован в том, чтобы император и папа примирились раз и навсегда, чем в торжестве идей первого над вторым. Естественно, это идея о примирении оказалась лишь благочестивой иллюзией.
В конечном итоге в XIII веке папство оказалось слишком сильным институтом, чтобы кто-то смог подорвать его извне или бросить вызов как внутренний противник. Паравичини Бальяни отмечает, что неслучайно об антипапах вновь заговорили после Бонифация VIII, когда власть папства существенно ослабла, а образ папы существенно исказился.
Первая искра разгорелась в 30-е годы XIV века. Затем в 1378 году разразилась катастрофа Великой западной схизмы.